Цитируя Ронсара и по-французски улыбаясь,
она гуляла между парами одна, стесняясь
неба и холодных пальцев.
От вздернутой любви усталая гитара
рвала скупые струны, а он, как издеваясь,
считал чужие луны, влюбляясь и прощаясь
поклонами.
Безумец умолял, несдержанно благоговея
перед усталым богом, о вечности Бальзака
и остроте Стендаля.
Она брела в аллеях, небрежно и безмолвно
на кружевные листья бросая холод взгляда,
она ждала Сореля, дель Донго, Растиньяка...
Гитара зазвучала истерикой, и ноты
порвав на части струны ударили по сердцу,
пустая оплеуха изысканного чувства.
Он так любил Бодлера, она вообще искусство
и тайно увлекалась условностями Пруста.
Усильями амура стрела сквозным
их дважды, ну-у... чтоб наверняка.
Она смеялась глупо, когда ее рука касалась
его горячих губ, а он так вяло слушал
ее смешные речи, о том как безупречен
прославленный поэт, как безнадежно
сладко порочны извращения де Сада,
и как Дидье ужасен с его духовным ядом
и страстностью.
Он тоже восхищался бесчинствами Рембо
и томностью Верлена, но, ласково зевая
в кулак, все время думал, что скверная
история с ее к нему любовью, и нету
в ней Бальзака, Стендаля и Ронсара
и даже нет иронии невинного Рабле.
А русские березы склонялись постепенно,
скрывая эту парочку в своей густой листве.