СВИТЕР

Говорят, что хороший обычай сжигать старые вещи. Я дорожу ими. Они притираются ко мне и мне в них уютно.
Был у меня свитер. Синий, в снежинках. Недорогой.
Купили мне его родители в детстве, на день рождения, когда я заканчивал школу. Свитер был чуть-чуть великоват, но я и не стремился выглядеть стильным. Внушили мне тогда что ли, что главная человеческая ценность сокрыта в душе? И я верил почему-то. Сегодня я думаю об этом без гордости, и понимаю грустное лукавство родных, воспитавших меня аскетом. Жили мы бедно, денег хватало едва-едва. Поэтому и покупалась одежда размерами больше – на вырост.

Так уж получилось, что не сильно я вытянулся за годы службы в армии и тёплый этот подарок ещё долго сопровождал меня по жизни. Вся моя послеармейская молодость прошла в командировках. В холодные дни зимы я поднимал шерстяной воротник на самые уши, ожидая на пустующих российских вокзалах проходящие поезда. И не было у меня своего угла... Из парадного мой свитер уже стал повседневным.

Вскоре я начал носить его на работу. В бытовке холодно, не хочется раздеваться. Гусиной кожей покрываются голые руки и ноги. Сверху на домашнюю одежду я напяливал рабочие брюки, накидывал на плечи бушлат, подпоясывался и трудился до сумерек, выкладывая из кирпича каменные стены особняков, часами ползая на коленках по холодным плитам перекрытий. Рос мой живот, и я старился. Старился свитер. Когда отрывались у бушлата пуговицы, рваные шерстяные нитки цеплялись за острые кромки керамики - дыра на животе обнажала рубаху. Каменными бусами на одежде висел раствор. От горячего дыхания плоти столбенели воротники, и крошилось на шее, покрытое инеем ледяное колье. Я его мял руками, но как солома доламывались покусанные мною нитки. Он стал окончательно рабочим - мой свитер.

В годы приватизации долго не выплачивали зарплату, и совсем не от хорошей жизни я уехал в Тобольск на заработки. На дорогу моя старая мама обшила свитер заплатами и брезентом как фартуком - на уровне живота, нарастила потрёпанный дыханием воротник. Больше года я бичевал на чужбине, с головою утопая в тёплой одежде в минуты короткого отдыха на объекте или во время ветра. Вот так и пережил я разграбление России.

- У меня больше денег нет, - сурово сказал работодатель, - меня тоже обманули заказчики.

Я остался безработным. Но ненадолго. На Орско-Халиловском металлургическом комбинате с пятимесячной задержкой всё же ещё выплачивали какие-то копейки рабочим и кормили голодных людей на молочные талоны. Зимою мы по очереди разбирали кирпичную дымовую трубу да, поджавши колени к подбородку , коротали холодные дни у костра - жгли в металлической бочке деревянные поддоны из под шамотного кирпича. У дна вырубили дыры, чтобы бочка тянула воздух извне, и грелись, отмахиваясь от постреливающих в небо углей, от падающего снега - бытовки у нас не было. Мы бухикали и сморкались.

Периодически бригаду снимали на ремонты мартеновских печей.
- Это чтобы вы не околели от стужи, - посмеивались цеховые воротилы.
И снова мой любимый свитер предохранял меня - от жары. К этому времени он уже был сильно истрёпан и не единожды залатан, но я не хотел с ним расставаться.
- Не позорь мой участок! – нравоучительно беседовал мастер, и, зевая, удалялся отдыхать в свою служебную нору.

Мы кидали кирпич - за поддоном поддон и за тонною тонну. Когда мне становилось тепло, я по очереди стягивал с плеч одежду и в одной рубашке продолжал лихорадочно выполнять задание. Тяжелые суконные штаны сползали с быстро тающего живота на бёдра. Их очень часто приходилось поправлять и подтягивать. Рубашка пропитывалась потом. Насквозь. В обед же, во время короткого сна, она высыхала на горячем ветру - каменея, и рвалась на спине от малейшего усилия, обнажая лопатки и часть позвоночника.

Ходят большие начальники в белых касках по объектам, поглядывают на работяг, делают им замечания и удаляются прочь. Как-то один из них пожалел меня и поинтересовался: почему, -мол, - рубашка такая рваная, а спина моя голая, не холодно ли?
- Ась?.. Я не слышу, гражданин начальник?!
Громыхали мостовые краны и, стуча по рельсам, перекатывались по цеху тяжёлые вагонетки с металлоломом.
- Спина-то как?.. Не покрывается ли инеем? Зима ведь на дворе.
- Жарко...
Нашли они мастера. Подняли его из логова и пожурили немного.
- Ты почему такой рваный начальнику лапу тянешь? И жалуешься?
- Виноват, Александр Иванович!
- Ты, рубероид, субординации не знаешь...

Плюнул бы я тогда на руку себе – закипела бы слюна. Плюнул бы я в постылые глаза мастера – заволокло бы их льдом. Но я хорошо воспитан и добр. Моя мама работала в детском саду, и вырос я паинькой.

- Почему не переодеваешься в новое? Не по форме одет.

Я ему говорил о времени, о вещах: что они дороги мне. Каждой заплатой, каждой трещиной. Ведь они же хранители истории – наши вещи и рассказывают о прошлом более, чем иной отутюженный поэт ли прозаик. Но не понял меня мастерюга:

- Накажу! - и поспешил оправдываться перед вышестоящим руководством. И принял меры... После смены я обнаружил, что мои любимые свитер и бушлат исчезли бесследно. Я ходил по мартеновскому цеху, разыскивая их, но тщетно. Я заглядывал во все металлические ящики - мульды, которых так много здесь на каждом ремонте, протискивался между наваленными в беспорядке строительными материалами и конструкциями, спотыкался о разбросанные повсюду обломки шамота и динаса, расспрашивал окружающих: не видели ли они пропажу? Седой сталевар догадался о чём я пекусь и успокоил меня:

- Не ищи.

Мою старую одежду выкинули в мульду с металлоломом и отправили в печь. Навсегда. Мне иногда кажется, что в этом огне сгорела часть моего тела. А новый лепень я вскоре без жалости выбросил сам, потому что он не грел мою душу. Бессердечные люди хотели, чтобы я его носил.



СПАСИБО, ЧТО ПРОЧИТАЛИ!

Дорогие читатели!

Я непрофессиональный писатель и буду признателен, если вы поможете мне правильно расставить знаки препинания и укажите на стилистические ошибки, о которых я совсем ничего не знаю. Искренне Ваш - Ослик Яша (Муленко Саша).