Где-то, в центральной части Восточно-Европейской равнины, стоит на холмистом берегу одноименной речки небольшой городок Рдянск. Ничем не примечательный обычный райцентр обычной провинциальной N-ской области, равноудаленной от крупных и известных всей России промышленных центров. Ну, разве что, сей городок будет нам интересен тем, что там жили герои этой повести и ещё произошли там некогда события, заставившие ещё долго судачить о них местных провинциалов. Эти давние истории почему-то засели накрепко в моей памяти и, как ни странно, с годами они не размылись, наоборот – помнятся мне все отчетливее. Мне кажется иногда, что эти воспоминания живут сами по себе, отдельно от меня, своей странной жизнью и в своем каком-то пространстве, где-то рядом с нами. Временами я думаю о них совершенно беспричинно на первый взгляд, впрочем, тут же ловлю себя на мысли о том, что же навело снова эти воспоминания. Это может быть кусочек окружающего ландшафта за окнами моего автомобиля, дворовая собака c равнодушным взглядом, так похожая на ленивых пустобрёхов городка Рдянска, валявшихся в пыльной тени рядом с домом с высунутыми от жары языками или просто лошадка, катающая удивлённых этим зверем нынешних детишек на масленицу, надо же – живая лошадь! Нет, даже так – это конь, а на нём сидит гордый и румяный малец. И ничего, что коня ведут вповоду и шагом, зато как все смотрят на меня и удивляются, какой я храбрый! И мама так счастливо улыбается мне в ответ, а папа одобрительно курит, напряженно и незаметно поглядывая на веселых, по случаю праздника, зрителей: все ли видят его геройского наследника? Папа и сам-то лошадей видит по праздникам, когда их привозят развлечь малышню из пригородного совхоза, где небольшая, голов на десять, конефермочка, дань сегодняшней моде.
О, простите, кажется, я отвлёкся от темы. Так вот, рдянские воспоминания … Иногда они приходят просто так, беспричинно и во сне, почему-то всегда под утро. Больше я уже уснуть не могу, встаю с постели, ставлю чайник и в ожидании его созревания слушаю первых утренних птиц, вот как сегодня, ранним утром в середине весны. Потом я выхожу на балкон, выкуриваю сигарету или две, слушая веселую разноголосицу птах во дворе, и воспоминания постепенно уходят, растворяются в свежести весеннего утра, словно понимая, что нам всем не до них, мы с нетерпением ждем настоящей, тёплой и буйной весны. Мы, люди и птицы мысленно и физически, уставшими за долгую зиму организмами, все стремимся сейчас в будущую природную благодать, не до воспоминаний. Они хороши зимой, с ними уютнее коротать долгие вечера, а потом засыпать в них под завывание вьюги и холодного ветра …
Признаюсь вам, что я пробовал как-то договориться, что ли, с этими воспоминаниями, выстраивая наедине с собой и с ними логическую цепь причин и следствий тех давних и не очень событий, их взаимосвязь. Но безуспешно, я их не задобрил, они снова и снова приходят ко мне. И я понял этим утром причину этой навязчивости – воспоминания просят меня рассказать о них миру и вам, читатель, а вдруг и вы имеете какое-то, пусть косвенное отношение к тем событиям прошедших лет нашей с вами жизни… Пусть у вас есть свои воспоминания и они также важны для вас, настолько важны, что приходят без спросу. Всё может быть, ведь в этом весеннем мире всё взаимосвязано и происходит не случайно, как нам порою кажется, не сомневайтесь. Итак, я начинаю свой рассказ, начну сначала, с далёких 50-х …, еще до моего появления на свет.


Глава 1. 50-е…

Речка Рдянка не большая и не маленькая, средняя русская река, отмеченная только на крупномасштабных картах, таких речек полно у нас и все они имеют свои истоки из нашего детства. Взрослому человеку переплыть её туда и обратно раз плюнуть, но только летом. В период половодья и ледохода Рдянка становится не такой уж милой и безопасной. Она разливается по окрестным лугам на ширину до километра почти, потому как левый берег реки холмистый, высокий и обрывистый, а правый невысокий и ровный, как столешница. Когда вода сходит с правой стороны и река возвращается в обычное русло, то на ровном берегу остается в низинах немало вешних озёрец, но к лету большая часть из них высыхает. Влага уходит в почву или испаряется и на просохшем берегу Рдянки колосятся сочными травами заливные луга, в изобилии растут всякие овощи, а в оставшихся озёрках полно разной рыбы.
Левый же берег неподвластен реке, лесистые холмы щедро дарят реке свои снега. Веселые ручьи, сбегающие с них к реке, размывают неглубокие овражки в особо снежные зимы, дают реке необходимую подпитку и, смешавшись с речными струями, сами становятся не частью, а единым целым с мощным весенним паводком. Первые льдины отходили от берега именно с левой стороны реки, многочисленные ручьи просто взламывали крепкий на вид лёд. Сорвиголовы, желавшие показать свою удаль и покататься на крепких ещё льдинах, находились каждую весну, несмотря на строжайшие запреты родителей. Не всегда такое мальчишеское развлечение оказывалось удачным, редко, но случались падения в холоднющую воду. Либо сталкивались неудачно льдины, или льдина выбиралась неважная, иные поскальзывались при опасном её крене, или шест в руках ломался, причин хватит, главная - мальчишеская неопытность, результатом которой бывали и совсем уж трагические случаи, тонули смельчаки. Напрочь и бесповоротно, главное почему-то почти всегда возле одного весьма странного холма происходили весной несчастные случаи. Этот холм, в отличие от остальных, никогда не зарастал настоящим лесом, был почти правильной округлой формы, невысокий и поросший густыми травами и мелким кустарником, летом дарившим изобилие различных ягод и цветов. Холм, единственный в округе, имел имя – Лысый Цыган. Почему его так прозвали - никто точно не знал, версий было немало, но, пожалуй, на мой взгляд, самая подходящая из них такая: до войны в тех краях почти каждое лето кочевали цыгане, тут проходили их дороги, ведомые только этому удивительному людскому племени. Табор свой кочевые цыгане разбивали неизменно у подножия необычного холма, жили тут и отдыхали перед следующим переходом неделю или две. Они ночами разжигали свои костры внизу, а самый большой костер горел на вершине холма. Там проходили цыганские пляски, песнопения и непонятные ритуалы, а костры отражались в темных водах реки. Зрелища эти завораживали местных мальчишек, парней и девчат. В сам табор идти не решались, да и цыгане были настроены не так дружелюбно, как обычно к коренному населению, видно им нужно было побыть одним на этом холме. Но даже издали до слушателей отчётливо доносилось удивительно красивое пение (и сольное и хоровое), звон гитар и бубнов, звуки и плач скрипки …Всё это на фоне звездного неба, пламени и отблесков костров, ночного простора и тишины. Видно было далеко-далеко с левого берега даже в ночи, возможно, это чувство ощущения пространства и привлекало цыган в это странное место…
Впрочем, у городского краеведа и учителя истории была своя версия о происхождении этого холма, он утверждал, что упомянутый холм ни много - ни мало, а древний скифский курган. Только очень большой курган, поскольку это последнее захоронение кого-то из знатнейших скифов, дальше, исчезнувший в веках народ, не пошел на завоевания земель и вернулся в свои родные степи.

После войны цыгане долго не появлялись в окрестностях города, досталось этому народу от немцев, геноцид по отношению к ним мало уступал еврейскому. Но они все же выжили, чудом уцелев в той страшной мясорубке, Второй Мировой …
Во второй половине 50-х годов цыгане впервые появились под Рдянском, но это был не табор, всего лишь одна единственная кибитка остановилась у лысого холма к концу летнего дня.
Цыганская повозка выглядела сиротливо на вечерней дороге, освещенной закатным цветом вечерней зари: неказистый возок накрывала грубая холстина, местами заштопанная явно мужской рукой и весьма небрежно закрепленная на шатких дугах, колёса повозки нещадно скрипели, а пара понурых и старых кляч, впряженных в неё, едва переставляла ноги от усталости. Рядом с повозкой шагал крепкий на вид цыган, с большой серьгой в правом ухе и «козьей ногой», дымившей казалось сама по себе среди черной с обильной проседью окладистой бороды. Остановившись около холма, цыган почесал в раздумье непокрытую пыльную голову со спутавшимися кудрями, тоже уже тронутыми белыми отметинами времени и прожитых лет, покрутил с довольным видом головой в разные стороны, крякнул и протащил свою телегу еще метров на пятьдесят влево. Пока он выпрягал уставших лошадей из постромок, полог повозки откинулся крепкой и полной смуглой рукой, довольно молодая еще женщина помогала выбираться из кибитки своему семейству. Пятеро ребятишек, явно погодки, старшему пацанёнку не больше десяти годков, высыпали на лужайку, облюбованную их отцом для стоянки. Глава семейства, выпустив не стреноженных лошадей пастись в густые травы, подошел к повозке и осторожно вынул на руках еще одного своего отпрыска. Старший сын был болен, его правая нога неаккуратно замотана широкими полосами белой ткани, из-под которой торчали края дощечек, служивших временными шинами, неумело сделанными из подручных средств. Родители бережно положили его на приготовленную матерью лежанку, состоявшую из какого-то тряпья, брошенного поверх небольшой кучки только что сорванной травы, мальчик был без сознания, то ли от боли, то ли от дорожной тряски и ему явно требовался врач. Он пришел в себя, когда всё семейство хлопотало у разведенного костра, на котором готовилось нехитрое варево. Больной застонал, цыганка тут же метнулась к нему и как заботливая наседка стала поить больного родниковой водой. Младшие стояли рядом, встревожено глядя на старшего брата…

Первым к цыганской стоянке прибыл городской юродивый Юшка, этот здоровенный сорокалетний мужик, тронувшийся умом при немцах, когда побывал в их застенках, так и не смог оправиться и прийти в себя за всё послевоенное время. Он был совершенно безобидный, обладая большой физической силой, охотно делал любую тяжелую работу, о которой его просили многочисленные вдовы, оставшиеся без мужиков за войну. Они расплачивались с ним едой, предлагали и ночлег, но от последнего предложения Юшка всегда отказывался и уходил, улыбаясь своим каким-то мыслям, понятным лишь ему одному. Свои ночи дурачок проводил, где придётся, даже в зимние морозные и метельные вечера он умудрялся не замерзнуть и никогда не болел, несмотря на легкое по зимним меркам одеяние.
Юшка, обычно бормотавший себе что-то под нос, прошел мимо засевших в придорожных кустах пацанов, для которых это были первые цыгане в их жизни, улыбаясь во весь рот и громко говоря неизвестно кому:
- Цыганы! Гы-гы-ы… Цыганы приехали!
Почему он так радовался их приезду? Возможно, это вносило какое-то разнообразие в его странную жизнь? Как бы то ни было, но ночь юродивый провел у цыган, они курили у костра и о чем-то разговаривали с цыганом, как уж он понимал юродивого – одному Богу известно, но говорили … Не знаю о чем был тот ночной разговор, никто так и не узнал, Юшка пропал из города ровно через неделю после отъезда цыганской семьи, оставившей на следующий день старшего сына в городской больнице до выздоровления. Почему-то они так и не вернулись за ним, полагаю, что-то нехорошее случилось с этой цыганской семьей, уж больно они были дружны между собой, а времена были тяжелые и лихих людишек хватало, хотя на что было у них зариться?! Кто-то из семьи должен был вернуться и забрать, или хотя бы навестить больного, но этого не случилось. Он так и остался в городе, при больнице, помогал по хозяйству и заведующий оформил его конюхом, в районной больнице была своя небольшая конюшня, с транспортом после войны стало совсем плохо, а район был немаленький, вот и выручал гужевой…
Нога у больничного конюха срослась плохо, несмотря на все старания местных эскулапов, он прихрамывал после выздоровления, таким и остался на всю жизнь – хромым. Хромота ничуть не мешала цыганенку в процессе ухаживания за лошадьми, он и в других хозяйственных делах был незаменимым и безотказным помощником, за что был всегда накормлен и обласкан со стороны женского персонала больницы. И учеником парнишка оказался способным, под руководством главврача, пенсионного возраста уже мужчины, жившего бобылем при больнице, он к семнадцати годам умудрился получить аттестат об окончании 8 классов средней школы, не учившись до этого ни дня в своей прежней жизни. В общем, Роман, так его звали в городе по настоянию главного врача, в то лето стал настоящим гражданином, имеющим работу и образование, мало того – он превратился из цыганенка, как его дразнили сверстники, в красивого и статного парня с гривой смоляных кудрей и черными-пречерными очами. Что-то несколько картинно-цыганское было бы в нем, если бы не его небольшая хромота, но она только добавляла ему шарма в глазах местных обольстительниц и незамужних девиц.

Глава 2. Ночное…

Вы знаете значение слова «ночное»? Нет, не в том смысле – рыбалка с ночевкой, или работа в ночную смену, а именно в понимании начала второй половины прошлого века …
Хотя, вряд ли, давно наступила эра машин и сейчас уже мало кто знает, что скрывается за этим простым словом – ночное … Ночное, скажу я вам, дает очень своеобразное мироощущение: вольности, неуемного детского любопытства и тяги ко всему необычному, обостренное чувство единения с природой, наконец. И, конечно же – общение с прекрасными и грациозными созданиями – лошадьми, это и скачки наперегонки мальчишек на неоседланных конях, и вечерние купания вместе с ними в речной воде, тёплой, как парное молоко, и заплывы рядом с конем на другой берег, где больше простора и сочнее травы. И река, как Рубикон, отделяющий тебя от привычного мира, раздел между днем и ночью, между обыденностью и романтикой. А картошечка из костерка с нехитрой домашней снедью на всех, а рассказы взрослых о жизни или о войне, да хотя бы и пересказ интересной книжки, прочитанной накануне … Интересно до жути, хорошо, если за полночь угомонится ватажка пацанов в ночном, устав от всего необычного. Взрослые проверят табун, немного поговорят о своем, неинтересном для ребятишек, поправят костер и тоже улягутся около него отдыхать. Лошади так же, наевшись травки с вольным духом, собьются в круг, положат головы друг другу на плечо и станут спать стоя. Но спят они недолго в ночном, до рассвета, когда на травах выпадет обильная роса, и её можно будет пить, поедая вместе с ожившей при утреннем свете луговой травой, а то и освежиться после сна, покатавшись с боку на бок в утренних росах. Лошади … они знают и ждут этих прелестей раннего летнего утра.
Молодняк крепко спит у почти потухшего костра, поеживаясь во сне от утренней свежести, не мешает ни, ставшее уже привычным, конское пофыркивание, ни тихое призывное ржание кобылиц, подзывающих своих жеребят, впечатлений было много, устали … Но, что это, откуда такой вкусный и дразнящий запах долетает до сонных ноздрей? Разлепив глаза, ребятишки видят, что взрослые варят вкуснейшую уху, они уже успели проверить сеть, поставленную на ночь. Всё, ребятки, подъём и в речку, бултых! А уха после купания в три раза вкуснее и согревает, не хуже теплого и ласкового утреннего солнышка…
Жаль, что всё это уже в прошлом. В начале этого века весьма отдаленно прелести ночного могут испытать разве что байкеры, выехав куда-нибудь на природу в ночь на своих бездушных железных «конях», но такое «ночное» скорее карикатура на прежнюю вольницу. Нет самого главного – лошадей, а без них, скажу я вам, люди теряют многое. Мало кто из прирученных человеком за тысячелетия животных заслуживает благодарного к себе отношения, кроме лошадей. Больше преданы человеку разве что собаки, но бывает и так, что пес кусает своего хозяина, его кормящую руку. Лошадь же не предаст никогда, но и стремление к воле, к просторам нельзя отнять у этих существ, такова их свободолюбивая природа, и ночные выпасы коней в лугах – это благодарность со стороны человека к ним. Они, кони, понимают и ценят заботу … Эта любовь взаимна.

Попасть в ночное непросто, нужно сначала убедить родителей в том, что все уроки сделаны (школьные задания на лето или дополнительные, мамины, по хозяйству…), посильная работа выполнена, младшие братья у бабушки и ты полностью свободен от домашних хлопот. Это полдела, нужно ещё, чтобы Роман тебя взял сегодня, желающих хватало всегда.
- Ромка! Ну, Рома же … Сегодня моя очередь в ночное, я же не был ни разу на этой неделе.
- Все так говорят, а мне потом попадает от ваших родителей.
- Да честное слово, меня отпустили!
- А книжку дашь почитать, ну ту, про мушкетёров?
- Ромка, ты же знаешь – мать заругается. Приходи и читай у нас дома. Я лучше так расскажу тебе и ребятам в ночном, но тогда я и завтра с вами иду!
- Ладно, Сашка, собирайся. Уж больно интересно, как там дальше-то. Успеет д’Артаньян или нет …
Как он, цыган, находит общий язык с лошадьми – уму непостижимо! Мы, пацаны, суетимся и ругаемся, пытаясь выловить в загоне свою лошадь и надеть на неё уздечку, а Рома только позовет свою по имени или тихо свиснет ей по особому, по-цыгански, и конь сам идет к нему, послушно тыкается мордой в протянутую смуглую ладонь с кусочком подсоленного хлеба. Пока лошадка ест угощение, Ромка что-то шепчет ей в ухо, поглаживая по переносице, и смотрит на нас, посмеиваясь над нашими потугами. Потом поможет самым маленьким и вот уже небольшой табун неспешно выдвигается за околицу, а там лошади, предчувствуя скорую вольницу, сами начинают невольно ускорять шаг и переходят на рысь. Мы вырываемся вперед, подхлестывая прутом своих скакунов, и начинается скачка до самой излучины, сзади нас оседает облако пыли, а навстречу свистит меж прижатых конских ушей тугой, теплый ветер и рубаха на спине пузырём …
Искупав лошадей и перебравшись на другой берег, наша ватага и табунчик соединяется с большим табуном, совхозным из ближнего пригорода. Ромка степенно, как старший здоровается с совхозными мужиками, закуривает с ними, неторопливо отвечая на вопросы о делах в городе и больнице, сам спрашивает о здоровье совхозных лошадей. Мужики охотно отвечают, зная, что цыган, осмотрев прихворнувшую лошадь, установит диагноз лучше любого ветеринара. Несмотря на молодость это у него в крови, цыган и лошадь – почти одно и тоже, неразделимые понятия.

Неподалеку, около полукилометра от нас, расположен летний совхозный стан, где уже раздался ровный гул движка, дающего электричество. Началась вечерняя дойка, я демонстративно смотрю на низкое солнце из-под ладони. Ромка, краем глаза уловив мой дозорный вид, торопливо сворачивает неспешный разговор и мы вместе, под добродушные шутки и пожелания удаляемся от табуна, цыган оборачивается и, назначив старшего из своей команды, дает на ходу распоряжения. Я его не жду, зная, что догонит, несмотря на хромоту, тороплюсь достать и проверить удочки, спрятанные недалеко в кустах, мы оба страстные любители поудить рыбу на вечерней или утренней зорьке. Сегодня будем рыбачить на старице, я уже неделю приезжал сюда по вечерам на велосипеде, подкармливал местечко и чувствую не зря, должен быть нынче улов, должен…
Обычно так и бывало, но не всегда. Иногда Роман брал с собой гитару, это значило одно – или у него неприятности, или ему опять очень грустно и манит парня дорога, проснулась тяга к странствиям. В такие дни он бывал невеселый, задумчивый и малоразговорчивый. Цыган уходил на лысый холм, разводил там костер и пел цыганские песни под одинокий плач своей гитары. Мы старались ему не мешать, давали побыть одному, но недолго. Его песни были так красивы и мелодичны, такая в них была печаль и тоска, что щемило на сердце даже у нас, глупых ещё пацанов. Хотелось сесть с ним рядом, положить руку на горячее цыганское плечо и дать понять, что не один Ромка, не один. Вот же мы, рядом, его младшие друзья, почти братья. Над вечерней рекой далеко разносились цыганские напевы, на летней ферме молодые доярки торопились поскорее закончить отбор молока у своих буренок, да и механик выключал пораньше свой движок, повинуясь общему порыву.
Скоро на холме собиралась душевная компания молодежи, нас оттесняли на второй план, а цыган начинал оживать на глазах при виде молоденьких, румяных от смущения и удовольствия девчонок-доярок. У костра становилось заметно веселее, раздавались шутки и девичий смех, и песни, теперь уже и русские. Гитара цыгана устали не знала, бывало, что и из города приезжали парни и девчонки на велосипедах послушать Романа, у него был великолепный голос…


Глава 3. Цыганский барон.

Цыгане – народ дружный, своих они не забывают и не бросают в беде. Потому, наверное, и выжил цыганский народ в жестокое военное время, когда немцы безжалостно истребляли их повсюду, помятуя о том, что этот народ пришел в Европу из Индии. Цыгане говорят до сих пор на индоарийском языке, история цыганского племени очень сильно портила теорию Великого Рейха о происхождении немцев от древних Ариев, никак «белокурые бестии» не вписывались в ряды смуглых выходцев, имевших самое прямое отношение к арийской культуре. Цыгане пришли когда-то в Византию, великую средневековую империю. Идеологи фашизма тут и увидели зацепку, появилась утверждение о том, что цыгане, покинув пределы Византии, разбрелись по миру и испортили арийскую расу, смешавшись с «нечистыми» народами. Досталось бедным цыганам за такую вольность ещё до начала Второй Мировой, а уж во время войны им пощады от немцев не было совсем...
Нашему Роману нелегко было привыкнуть к жизни вне своего племени, вряд ли он надолго остался в городе, если бы не Георгий Кондратьевич, старый врач, заведующий городской больницей. Не имея рядом с собой никого из близких, этот пожилой уже человек, практикующий со времен революции, привязался к мальчишке-цыгану всей душой за время его не простой болезни. Любой врач, вылечивший своего подопечного, испытывает к нему если не родственные, то близкие к этому чувства, тут же – встретились два одиночества… Они прекрасно ладили меж собой и понимали друг друга с полуслова, несмотря на то, что вначале мальчишка едва знал несколько слов по-русски. В общем, старый, да малый давали друг другу то, чего не хватало им обоим – человеческого тепла и участия …
Когда у лысого холма появлялись соплеменники, старик с пониманием смотрел на воспитанника, отпускал его к ним, позволяя себе повздыхать лишь после его ухода. Понимал старый врач, понимал свободолюбивую натуру Романа. Парень ценил старика за это и никогда не отсутствовал больше одной ночи, боялся за «Кондратича», у того начались перебои с сердцем. Возвращался, но глаза у парня тосковали, старик видел его тоску, он понимал …
Дважды, год за годом, в больничку приезжал старый и седой цыган. То ли цыганский барон, то ли кто-то из уважаемых и авторитетных вожаков (судя по тому, что оба раза его сопровождали, как теперь говорят, телохранители), не важно. Важнее то, что «барон» заботился о своем соплеменнике и хотел убедиться в том, что парнишка находится в надежных руках.
- Лачхо дивэс! (Добрый день!) – С достоинством произнес старый цыган, вслед за объемистым животом втискивая дородное тело во флигель главврача. Хозяин молча кивнул и насторожено посмотрел на незваного гостя. Роман удивился тому, как пронзителен был взгляд барона, глаза которого контрастировали с его степенной внешностью. Они были молоды, его глаза, и взор черных цыганских глаз неожиданно отозвался внутренней дрожью в юноше, он боялся услышать плохие новости о своей потерявшейся семье.
- Пхэн, кон ту (сан)? Ром или гаджё? … ( Скажи, кто ты? Цыган или нет?) - вошедший барон убедился в том, что парень его понимает. Он не ждал ответа, вопрос был задан скорее для проформы, чтобы заполнить паузу, вызванную его неожиданным появлением. – Пхен, сар (ту) бушёс? (Как ты зовёшься?)
- Мэ (сом) Ром. – ответил Роман, посмотрев на врача, он повторил для него: Я – Ром. Цыган…
- Выйди, парень! Мы поговорим одни … - ослушаться барона не представлялось возможным, он сказал убедительно и с нажимом, давая понять присутствующим, что пришел по важному делу, а гость должен говорить на языке хозяина.
Старый доктор никогда не рассказывал о том, что за разговор был у них. Но барон, как и доктор, остался доволен их беседой. Уходя, он потрепал по щеке парня и по-отечески сказал для него:
- Ав састо (тай бахтало), пхрала! ( Будь здоров (и счастлив), брат!) – потом поклонился в пояс старому врачу и добавил: - Бахт Тукэ! (Удачи!) … Спасибо Тебе, доктор.
Повозки цыган унеслись с гиком по тихой улице, Роман вопросительно посмотрел на своего воспитателя, тот молча покачал головой в ответ. Это означало одно – о семье парня барон ничего не знал, или не сказал…

На следующее лето барон появился снова, следом за ним молчаливые подручные внесли два мешка и поставили у стены. Барон махнул рукой, и парни молча удалились:
- Здравствуй, уважаемый доктор! Все ли хорошо у вас? – он протянул врачу крепкую ладонь, потом, передумав, обнял старика. Тот рад был визиту цыгана в этот раз, никакой настороженности в нем не было. Роману стало радостно от этой картины. Барон и с ним поздоровался, как с равным:
- Ты вырос и окреп, Роман … Совсем уже взрослый! – все трое улыбались, будто родственники встретились после разлуки.
- Он школу окончил без троек! – гордясь своим питомцем, вторил старый доктор, на глазах у него навернулись слёзы, рад был старик, рад и гостю, и успехам воспитанника. Час за столом прошел быстро, они строили планы будущего для Романа. Барон, уходя, подозвал парня и приказал проводить до его брички. Усевшись в неё, цыган отдышался и сказал, глядя парню прямо в глаза:
- Я знаю, придёт время и ты уйдёшь … Я уже вижу тоску в твоих глазах. – Барон протянул руку не глядя, кто-то из молодых цыган вложил в неё дымящуюся трубку. Он усмехнулся в седые усы, по-прежнему не отрывая взгляда от Романа. Пыхнув пару раз трубкой, барон добавил на прощание, и это было похоже уже на приказ:
- Уйдешь, я по себе знаю. Это у нас в крови, Рома … - барон снова затянулся из трубки.
- Только ты, Рома, не можешь уйти раньше него. – Цыган ткнул рукой, с зажатой в ней трубкой, в сторону дома. Он махнул рукой своему сопровождению, разрешая отъезд.
- Ты меня понял, цыган? – барон уже смотрел вдаль, он знал, что парень понял всё так, как надо. В мешках были сахар и рис, по тем временам - целое богатство ...


Глава 4. «N-ская весна».

С неделю после отъезда барона Роман был в задумчивости, ему не давала покоя мысль о семье. И во второй приезд ничего нового не сказал барон, никто из ромов не знал об их судьбе, а официальные власти вообще никак не заботила бродячая семья.
«Цыгане – граждане мира, они сами отвечают за себя … И это плата за вашу вольность!» - так сказал большой милицейский начальник в ответ на обращение барона. Старый цыган сказал молодому человеку, что был всегда дружен с его отцом, они дальние родственники.
То ли двоюродные, то ли троюродные братья по материнской линии … Барон знал о планах отца, тот хотел добраться до Кишенёва, к молдавским цыганам. Табор барона намеревался пойти вслед за ними, конечной целью перехода была Румыния. В нашей стране в то время началась компания за осёдлость цыган, рабочие руки нужны, как никогда, - осваивались целинные земли и цыгане, как первопроходцы, подходили лучше всех для этой грандиозной по масштабам задачи. Вот только цыган не тянуло в пыльные и жаркие казахстанские степи, кроме того, они всегда не терпели насилия и принуждения. Поэтому и выбрали путь в противоположную сторону, на запад. Но там крепок был «железный занавес», возможно семью бродячих цыган запросто уничтожили при попытке перейти границу Союза. Такими выводами поделился барон, перед самым отбытием он отозвал Романа во двор, не хотел волновать старого врача, он неважно себя чувствовал.

А на дворе буйствовал май. Весна в том году была дружной и теплой, все деревья в садах цвели почти одновременно и воздух был насыщен до густоты многокомпонентными ароматами цветущих растений. Пришло время влюбляться и любить…
Роман отсутствовал неделю, не успев толком отметить свое восемнадцатилетие, он в составе районной делегации стал участником областного фестиваля художественной самодеятельности. Колоритной внешностью и талантом цыганские боги не обидели парня, его выступления прошли «на ура», публике очень понравились его голос и мастерское владение гитарой. Концерты и выступления «N-ской весны», так назывался областной смотр молодых талантов, часто передавали по местному радио, парня ждал гран-при фестиваля. Районная больница замирала, больные в палатах просили сестер добавить громкость радиоточек и приемников, чтобы и "лежачие" могли слышать выступления Романа, врачи останавливали приемы и слушали вместе с пациентами,если не было чего-нибудь экстренного...
Только в однопартийном государстве и молодежь должна была всецело принадлежать партии, а Роман не был комсомольцем. На все настойчивые уговоры вступить в комсомол он, почему-то, только смущенно пожимал плечами в ответ и отшучивался тем, что ещё не готов к такому серьёзному шагу. Это действовало безотказно, но на фестивале его беспартийность сыграла не в его пользу, Роман удостоился лишь диплома участника и грамоты…

Нетерпеливо дернув ручку двери, он обнаружил, что дверь в их флигель не заперта. Значит порядок, Кондратич под присмотром. Роман просил на время своего отсутствия присмотреть за дедом одну из его учениц, двадцатилетнюю медсестру Ольгу Шутихину. Она согласилась, сказав, что ей это будет не в тягость и провожая парня на фестиваль, пожелала ему удачи, поцеловав при этом прямо в губы. Нельзя сказать, что Роман до этого ни с кем не целовался, отсутствием внимания со стороны женского пола он не страдал, напротив …
Только это его не трогало до поры, точнее до поцелуя Оленьки, так он её называл про себя все дни своего пребывания в N-ске. Молоденькая, статная, белокурая сестричка уже успела побывать замужем, но недолго, всего полгода. Её мужа призвали в армию, а через полгода её вызвали в военкомат, где сообщили, что муж Ольги геройски погиб при проведении крупных армейских учений. Криво усмехнувшись, пожилой военком сказал ей, что при проведении таких масштабных учений допускаются потери личного состава. Мужские игры почти всегда заканчиваются хорошей дракой, а иногда и смертью. Еще через полгода к ней заехал в отпуске сослуживец мужа, он-то и рассказал, что её Сергей не смог вовремя выбраться затонувшего в болоте танка, который позже не смогли вытащить из глубин трясины, хоронить было некого и нечего...
Ольга и старый врач вместе сидели у старенькой радиолы, (как раз шла передача о фестивале), когда Роман по-цыгански тихо подкрался к ним сзади и обнял сидящих зрителей за плечи.
- А вот и я, что вы тут сидите?
- Ой, а мы тебя только что слышали, Рома! Как ты красиво пел… - глаза Ольги манили, звали и молили. (Не зря говорят, что "женщины любят ушами!"). Роман утонул в её взгляде, с головой утонул.
- Он у нас и в жизни орел, не только на сцене! – Старик радовался возвращению воспитанника не меньше Ольги, только в его взгляде была и гордость за него, и отцовская любовь. Женщина поняла, что их перегляд затянулся, она спохватилась и метнулась на кухню, желая накормить долгожданного гостя с дороги. Мужчины остались вдвоем, Роман присел рядом:
- Как самочувствие, не прихватывало? – видно было, что парень тревожится всерьёз.
- Ну, не без этого, но не сильно, Ромка. Ничего … Ты-то нас как порадовал, вся больница только о тебе и говорит! Слышали ваш фестиваль, слышали … - Кондратич аж прослезился, еще бы …
- Да, что там больница! Весь город уже знает. – Ольга порхала, ставя на стол угощение, Роман невольно снова залюбовался, от неё трудно оторвать взгляд. Старик, заметив это, попросил проводить его в сад, уж очень воздуху захотелось глотнуть от радости, а есть он будет позже, после прогулки. Ольга взяла доктора под руку, похоже, они ладили без него, Роман сзади выносил кресло-качалку и плед, руки почему-то мелко дрожали, хотя плетеное старинное кресло было совсем не тяжелым, а от одного только взгляда на фигуру Ольги перехватывало дыхание…

Из бело-розовой кипени сада они возвращались в дом торопливым шагом, крепко сцепив пальцы рук. Едва только за ними закрылась дверь, пальцы расцепились, объятие и поцелуй стали долгим и страстным. От Олиных губ исходил аромат, показавшийся ему вишневым, яблоневым и ещё каким-то чудесным - аромат его первой любви. Женщина, не отрывая горячечных губ, увлекла парня в сторону кровати. Она была трепетно нежной, цыган же горячим и нетерпеливым, их единение - абсолютным и полным, весь мир вокруг них обуяла страсть и любовный весенний порыв. И до сих пор никто не смог толком описать или объяснить зарождение любви в нас, в животном ли мире или в мире растений … Откуда берутся и как доходят до нас флюиды, атомы и молекулы этого чувства, почему именно к этому человеку, а не к другому? Слишком много почему, только стоит ли задавать себе эти вопросы, гораздо лучше и естественнее полностью и без оглядки отдаться великому чувству – любви… Ведь, пожалуй, это одно из самых чистых и удивительных по своей силе способностей живого в природе, дар богов, так необходимый каждому, человеку, животному и растению тоже.
Спустя некоторое время из сада до них долетели обрывки приветствий, кто-то подошел побеседовать со стариком, возможно из персонала больницы, его не забывали и помнили, часто навещали старого врача. Молодые люди с трудом оторвались друг от друга, Ольга привычно быстро накинула платье, Роман одевался чуть дольше, женщина успела поправить постель и прическу. Нужно встречать еще одного гостя, а к вечеру соберется полбольницы, узнав о возвращении Романа, триумф был общим и их тоже.


Глава 5. Цыганский «поцелуй».

Георгий Кондратьевич умер в начале лета. Роман, как обычно, вывел его в любимый сад подышать воздухом (старик любил подремать после обеда в тени яблони), а сам ушел в главный больничный корпус, он зачем-то понадобился новому заведующему. Отлучился он не более чем на полчаса, но когда вернулся, то увидел, что старый врач уснул, на сей раз навсегда, тихо и без мучений.
На похороны Кондратича пришло почти полгорода, многие были обязаны ему своим здоровьем, некоторые учились и практиковали у него в больнице. Много хороших слов сказали ему вслед, только Роману от этого было не легче. Лишиться семьи, теперь вот деда … не многовато ли ему довелось потерять в свои неполных восемнадцать? Кто-то тронул его за локоть, цыган обернулся, за спиной стояла Ольга в черном платке и с заплаканными глазами. Он молча кивнул ей, но сердце немного разжалось, стало чуть легче – все же он не один на этом свете, есть смысл в дальнейшей жизни – Она…
Конца поминок Роман дожидаться не стал, ушел в свой флигель из больничной столовки, сидел в комнате один, не зажигая света. Так легче переносилась боль утраты …
Скрипнула дверь, Ольга присела с ним рядом и погладила цыгана по плечу, потом по черным кудрявым волосам, как маленького ребенка. У него вырвался судорожный вздох, Роман вдохнул через стиснутые зубы воздух еще пару раз, успокоив дыхание, и вытер набежавшие слёзы. Затем встал, снял со стены гитару, жалобно зазвеневшую струнами, и потянул Ольгу за руку к выходу.
- Пойдем, Оля… Пойдем на мой холм. Там мне будет легче!
Она не спорила, женское сердце чувствительно, ей так хотелось его утешить, только утрату близких людей лечит лишь время. И лечит ли, скорее учит жить без них, у всего в этой жизни есть своё начало и свой конец, разница в сроках …
На вершине холма было тихо, ночь была по-летнему теплой и безветренной. Глядя в заречную даль, становилось спокойнее на душе, ближе к вечности, к звездам, такой уж выдался день - скорбный. Парень сноровисто развел костер, усадил девушку на раскинутый прямо на траву пиджак и взял в руки гитару.
- Рома, ты что … собираешься сейчас петь?
- Да, Оля, я хочу проводить Кондратича по-нашему, по-цыгански, хорошей песней помочь ему переселиться в мир иной!
Так Роман ещё не пел никогда, в его песнях плакала душа одинокого цыгана, лишенного воли, простора и жажды новых впечатлений, невыразимая печаль и боль потери. Ольга заворожено смотрела то на огонь, то на любимого, не замечая своих и его слёз, и слушала, слушала ночь и песни Романа …

Через месяц с небольшим Роман уезжал в Кишенев, поступать в молдавское республиканское училище культпросвета. Заперев ставший наполовину пустым флигель, в котором он прожил шесть лет, и, получив в отделе кадров поликлиники трудовую книжку, цыган попрощался с медперсоналом, свободным от дежурств. Главный врач сказал ему, что флигель пока останется за ним, до осени, но потом жильё понадобится для молодых специалистов больницы. Роман отвечал, что как только поступит в училище и получит место в общежитии приедет в Рдянск и заберет оставшиеся вещи. Вчера вечером он вместе с Ольгой побыл на кладбище у Кондратича, ставили небольшой памятник, сделанный в местной мастерской, его оплатила больница. Роман приклеил на гранитную плиту с фамилией и датами рождения и смерти фотографию своего наставника, ставшего ему вторым отцом. С погоста они пошли во флигель, Ольга не боялась сегодня осуждающих взглядов вослед, это была их последняя ночь вместе перед отъездом.

У Ольги через час начиналось ночное дежурство в отделении, дома только мать, она в огороде копается на грядках. Отец, работавший инженером на местном радиозаводе, второй день в командировке в областном центре. Перед ней лежало на столе письмо от Романа, но мысли её заняты другим. Скоро осень и начнется третье десятилетие её жизни. А что ждет на третьем десятке, кто она, простая медсестра в больнице, безмужняя вдова …
И перспектив других не видно, учиться на врача уже поздно, да и не хотелось ей тянуть эту лямку долгие шесть лет учебы. Выйти замуж тоже нелегко, вон сколько вокруг молоденьких девчонок на одном только радиозаводе, где уж ей с ними тягаться, она верностью памяти мужа, которого едва знала, не отличалась. Опять не плюс …
Ольга посмотрела на будильник, тикавший на столе, пора одеваться. Взгляд её продолжил движение и остановился на тетрадном листе с посланием Романа. Вот и эта любовь окончилась ничем для нее, парень-то был моложе, да еще и цыганского роду-племени, ну какой из него жених. Так, увлечение очередное, весеннее наваждение было, мать и так уже запилила за это. С отъездом Романа чувства Ольги к нему остывали гораздо быстрее, рядом с ним нельзя не поддаться его обаянию. Нет, надо выкинуть эту блажь из головы, несерьезно это все с малолеткой, нужно самой устраиваться в жизни, самой …
Взять хотя бы тех двух парней-интернов, которые прибыли по направлению в их поликлинику, один из них очень даже ничего! Не Рома, конечно, не Рома ( вздохнула она), но тоже симпатичный, только в очках с толстыми стеклами. Да и Петр Аркадьевич, зав. отделением, давно клинья к ней бьет, развестись с бездетной женой обещал даже. А, все они так говорят, наобещают горы золотые, лишь бы свое получить …

Роман вернулся в город за неделю до начала учебного года. Полмесяца он колесил по Молдавии, пытаясь самостоятельно узнать у местных цыган что-нибудь о своей пропавшей семье, только безуспешно. Приходилось мириться со своим одиночеством, хотя цыгане встречали радушно и помочь пытались всячески, он уже не чувствовал той острой близости с ними, как раньше. Барона тоже увидеть не удалось, он таки умудрился перебраться в Румынию, ромалэ сказали, что и там не задержался надолго непоседливый родственник. Оставалась одна Оля …
На его флигеле висел незнакомый внушительный замок, видно главврач все же поселил кого-то, не дожидаясь его. Цыган решил сначала навестить старых друзей-лошадок и пошел на конюшню. Их осталось всего три, зато рядом с конюшней стояли две новеньких «скорых помощи» и ГАЗ-69, «козлик» главного. Из конюшни послышалось ржание, учуяли соколики, учуяли …
Тетя Феня, повариха больничной столовой, полная и не старая еще женщина, всегда по-матерински заботливо подкармливающая парня нехитрыми больничными харчами, сидела напротив него за столом. Проголодавшийся с дороги Роман с аппетитом наворачивал жидковатый борщ, а повариха делилась с ним новостями. На кухне всегда всё знают, а уж главная повариха - баба с характером и спуску не давала даже заведующему больницей, если что не так по её ведомству, но сплетница была увлеченная.
Роман узнал, что все его вещи у завхоза в кладовой, их собирала во флигеле Ольга.
- Что-то долго она возилась с вещами, а их у цыганенка кот наплакал. Во флигеле живут сейчас два молодых врача, из новеньких, они, что ли ей помогали … - повариха принесла компот в большой кружке и поставила на стол.
- Понравилось, видно, вещи-то собирать. Ольга часто стала крутиться во флигелечке вашем, как медом ей там намазано. Ты ешь, Ромка, ешь …- Повариха опять встала, что-то помешала на плите, незлобиво прикрикнула на помощниц.
Она не видела посеревшего лица парня, смуглые не бледнеют, их лица становятся серыми от волнения. Роман едва справился с собой, поблагодарил за обед и пошел прочь. Выйдя из столовой, сразу же натолкнулся на заведующего хозяйственной частью.
- О, Роман! – Федор Федорович раскинул в сторону руки, норовя обнять гостя, они и раньше ладили меж собой. От него шел устойчивый запах перегара. – Ты надолго приехал?
- Да нет, Федорыч, завтра уеду. Пусть вещи у вас побудут, я завтра их заберу, утром. – В другой раз он бы поговорил с завхозом подольше, но сейчас Роман торопился, ему нужна была Ольга. – Можно я лошадей выведу, застоялись в конюшне они?
- Ради бога, Рома, выводи. Они без тебя не нужны никому, лошади-то. – Завхоз отпустил плечи парня – Видал, какую технику мы получили?
- Да, красивые машины, почти как лошади! – Роман засмеялся через силу, завхоз подхватил его шутку:
- Вам, цыганам лишь бы лошади были. Ладно, забирай их в ночное до утра, вижу – ты этого хочешь!

Завхоз с поварихой стояли у окна и смотрели, как цыган выводил лошадей. Он оседлал только одну лошадь, самую старую и смирную, но вел её в поводу с третьей. За воротами больницы небольшая кавалькада повернула в переулок, хозяйственники переглянулись, переулок вел к дому Ольги...
Утром ни Роман, ни лошади в больнице не объявились. Завхоз забеспокоился ближе к обеду, через час уходил поезд, он пошел в кабинет главврача. Минут через пятнадцать «козлик» главного выехал из ворот, в кабине рядом с шофером сидели завхоз и больничный электрик. Еще через час во двор на полном ходу влетел запыленный ГАЗик, шофер выскочил из машины и побежал в приемное отделение. Завхоз вышел следом за ним, сел на крыльцо и закурил. К нему стал подходить больничный люд, но завхоз молча раскуривал вторую "Памирину" подряд. Шофер вышел в сопровождении двух санитаров с носилками. Они осторожно извлекли из машины мертвое тело и положили на носилки, это была Ольга, в груди у неё торчал знакомый многим нож. Толпа ахнула, с этим цыганским ножом, подарком барона, Роман почти никогда не расставался. Мимо собравшейся толпы медленным шагом электрик провел на конюшню оседланную лошадь, только её одну …

Скоро в городе стали известны подробности печальной истории. Завхоз знал, где искать цыгана, они поехали прямо к лысому холму. У его подножия паслась одинокая лошадь в седле, а на вершине холма у потухшего костра нашли уже мёртвую женщину. Следов Романа не обнаружилось, лишь у берега плавала разбитая гитара. Сплетники решили, что убийство Ольги произошло из-за ревности, да и милиция других версий не искала, всем известно, что цыгане в гневе не обузданы, как и в любовной страсти. Особо романтичные натуры поговаривали, что цыган утопился. Но в милиции в подобную чушь не поверили, да и лошади пропали, скорее всего Роман переплыл на другой берег вместе с ними и поминай, как звали. А искать и ловить сбежавшего цыгана – все равно, что поймать в поле ветер …
И неизвестно еще, в каком поле искать, да в какой стране, эти люди, цыгане, границ не признают.
А холм с той поры называют не иначе, как Лысый Цыган. Те же романтики шепчут, что в ясную ночь, за неделю до конца лета, на вершине холма каждый год сам по себе после полуночи загорается костер. Это горит огонь цыганской гордой души, провожая в последний путь свою любовь печальными цыганскими песнями. Такая вот история цыганской любви, таким был прощальный цыганский «поцелуй» …


Апрель 2008г.
Дмитров