Сегодня был выходной. Весь день, пока ни захотел есть, читал "Золотую розу" Паустовского, потом решил пойти поужинать.

... Уф, наконец-то я на улице! А, однако, морозяка сегодня. Шум улицы, скованный морозом, будто умер, и все, двигаясь быстро, двигалось как-то без суеты. По переулку, добродушно урча, катили автомобили и дым, клубящийся у них из-под бамперов, создавал ощущение какого-то уюта и покоя у меня на душе. Под ногами пешеходов деловито поскрипывал снег, да изредка слышалось чье-то бодрое и отрывистое высмаркивание с покрякиванием.

Дверь в пельменную вся заиндевела и, открываясь, выдыхала белый теплый запах варившихся пельменей. Я потянул ее на себя. Ого! Кажись, примерзла!.. Еще бы ей ни примерзнуть, привязали к ручкам тряпку — это, чтоб она сильно не хлопала? ну, да! — а тряпка с одной стороны двери, там теплая и даже сухая, а сюда на улицу выходит через тугой сырой узел, ну и замерзла, примерзнув при этом даже к дверному косяку. Но вот открыл я дверь и вошел в пельменную.

Пельменная маленькая и столики все заняты, но я встал в очередь за пельменями. Мне здесь почему-то всегда нравится. Конец рабочего дня и служащий и рабочий не прочь пропустить по стаканчику винца. У кого ж душа просит чего-нибудь покрепче, те тоже ни без дела — пьют водочку, наливая ее, как украденную, из бумажных кулечков, откуда радостно и озорно выглядывает булькающее горлышко бутылки. Потом таинственно шепчут уборщице по залу: "Мамаш, мамаш!"— и почему-то страшно довольные собой протягивают ей пустую посуду. Уборщица в этой пельменной, очень, я бы сказал, милая старушка. Она торопливо берет тую пасудину и прячет ее под фартук. Для виду протирает при этом тряпочкой, в общем-то, чистый стол.

Ото всего этого веет чем-то милым и теплым, Ведь, верно же?.. Но веет ото всего этого и чем-то жалким, забитым и приниженным!.. Вы, не находите?..

Ну, вот и у меня порция пельменей, стакан чая и булочка с кремом. Пошел от кассы в сторону жующих. Пристроился в углу. Кругом гул, говор, смех. Рядом, справа от меня, стоят у стола, уже потерявшие всякую бдительность, человек шесть. Стол полон стаканов с компотом, с водкой и портвейном. Лица красные, возбужденные. Спорят. Курят, стараясь делать это незаметно, но дым над ними клубится, как над вулканом. У одного из них, что небрит и в поношенном реглане, на пол упала папка, но он этого не замечает, а в волнении кричит через стол.

— А чего спорить-то!.. На толчке любая шляпа тебе скажет, что Пастернак из большой серии стоил когда-то четвертак!.. Стоил, понимаешь?! — и он, как бы машинально, взял у соседа, что был в
слева от него, сигарету из пачки. Тот тут же убрал ее со стола в карман.

— Да, ты, тише ори-то! — одергивает говорящего тот, к кому он и обращается. Это парень лет тридцати в светлом красивом пальто с маленьким меховым воротничком из какого-то дорогого меха. — Чего орать-то? Я его тебе не продаю, а предлагаю меняться.

— Нашел дурака!.. Ну-ка, дай спичку-то, — сказал он стоящему от него справа и, прикурив, продолжил. — Меняться!.. Я за Марину всегда четвертной возьму!..

И тут к моему столу, который только что освободился, подошли женщины.

— Вы, позволите? Мы у вас здесь пристроимся?

Но тут же от кассы, укладывая сдачу в кошелек, подошла еще одна и сказала, поглядывая при этом на меня.

— Ой, девки! Зачем здесь-то?..

Она была долговязая и на вид лет 45, а говорила как-то нерешительно, будто спрашивая или ожидая когда другие заговорят.

— Да, брось, ты! — резко перебила ее одна из них и самая, чувствовалась, молодая из них и жизнью еще не раненная и не подстреленная. - Какая тебе разница-то?.. Давай, ставь! - сказала она и все было решено.

Я подвинулся немного в сторону, чтобы им не мешать, и они расположились.

Тем временем рядом с нашим столом, за столом что был от меня не справа, а слева, неслось.

—... Подумаешь, деятель! Парторг! Выходит, на него и управы нет? Так что ль?.
.
— Ты, может, ее найдешь, управу-то?..

— Ну, положим, не я, есть и поголовастее меня ребята!..

Четыре подруги, расставив металлические тарелки с пельменями, расставили стаканы, а та, долговязая достала тем временем из сумки две бутылки водки.

— Ой, девчонки, неудобно вроде как! — застеснялась было полная добродушная на вид женщина. У нее были короткие красивые пепельные волосы и высокий чистый лоб.

— Да, брось, ты! Чего неудобно-то?! Неудобно штаны через голову одевать!.. Что мы в подворотне что ль? — говорила молодая и, взяв в руки бутылку, зубами стащила металлическую пробку с горлышка бутылки.

— Во, Зинка дает!..

— Зинк, да чего ты бесешься-то? Подумаешь, мужик ушел? — проговорила долговязая и поковыряла в пельменях вилкой. — Делов-то куча. Да их сегодня только свистни...

— Делов-то куча, - передразнила ее молодая. - Ушел. Меня бесит что он через месяц вернется, а я его пущу, потому что лучше уж какой ни на есть свой, чем какой-то с улицы!..

— Да, какой уж это муж! Я своего такого выгнала, к чертовой матери! Пьянь!.. Грязь за ними только таскать! — зло проговорила длинная и положила в рот пельменину.

— Ага! — сказала Зинка. — А кому я нужна после восьми абортов!..
— Ой, да бросьте вы, девчонки! Давайте лучше выпьем... А то, что товарищ о нас подумать может... Господи, а сколько ж мы не виделись-то! Люсь, а ты где сейчас работаешь?
— Да машинисткой в Министерстве культуры, — проговорила та и, сказав, "ну, за нас, девки!", выпила. Сморщившись, тут же послала в вдогонку компот, а потом пельменину.

— Ой, девчонки, а сколько ж мы не виделись-то! — сказала полная с короткой стрижкой.

— Да, ладно тебе "ой да ой"!.. Ты пей, давай! Все уже выпили!

— Ну, ладно, ладно. Я пью. За вас, девчонки. Чтоб все у вас было хорошо. Слышите?..

А я стоял, слушал да смотрел на них и думал о своей жизни, о том как все было хорошо вначале у меня с Надей и как потом почему-то все стало портиться. Почему? Почему мы с ней так плохо живем? Казалось бы ни в лесу живем, в Москве — тут тебе и радио, и кино, и телевиденье, и записи хорошей музыки дома, — есть где научиться хорошему, доброму. Да и коллектив на работе и все такое прочее и только на научной основе, а счастья нет. Со дня свадьбы прошел только год, а на душе уже тоска. Да и у нее, я думаю, тоже. И тоска эта полонила уже похоже всю душу у нас с ней. Только и радости у нас с ней осталось, что ночью в постели, когда не видим глаз друг у друга. Надолго ли? Надо бы поговорить с ней об этом, но боюсь я этого разговора.

— ... Да нет, Жора! - говорили за тем столом, который был от меня слева. — Ты, не прав. Ну, причем тут профсоюз, понимаешь?..

— Ерунда! Для чего же тогда профсоюз?..

— Что значит для чего? Профсоюз это значит союз. Например, наш профессиональный...

— Все это чушь! — вдруг очнулся один из них, что до этого давно уже спал, сидя. — Что ты Жора всю дорогу усераешься? Ты работаешь без году неделя, а мы с Алексей Ивановичем уже, слава богу, без малого два десятка лет. Так что ты нас дураков послушай. Алексей, ты помнишь, небось, как его, Финкильштейна или Филькинштейна? Ну, Мишкой его звали...

— Ну...

— Знаешь, такой худющий еще, маленький, как воробей был... Заводной, как черт!..

— Ну, знаю, знаю! Жена у него еще, эдакая, добротная — что с переда, что с зада...

— Ха-ха-ха!..

— Да, вот, баба у него!..

— Да, ты не теряй нить разговора-то!

— Так вот я и говорю, — вдруг потускневшим отчего-то голосом проговорил тот. — Флиндрихштейн этот, Мишка. Славный был парень, но слишком много лез куда его не приглашали...

— Ну и что? Причем здесь профсоюз-то? Мы, ведь, говорили о роли профсоюзной организации и профсоюза, — опять возразил Жора.

— Профсоюз? — переспросил было его тот, что хотел спать, и даже будто бы ожил на секунду, но тут же, сонно моргнув глазами, закончил. — Так вот я и говорю. Причем здесь профсоюз, — и склонил свою голову опять на грудь.

— Э-э-э! Не спать, не спать!..

Я допил свой чай и сквозь весело и уютно гудящую толпу пошел на выход.

Приятно разомлевший от горячей пищи, от вкусной духоты и уютного гула» я выбрался на улицу. И вот опять катящиеся машины, стремительно идущие пешеходы, ссутулившиеся спины, прикрытые ладошкой в варежке девичьи носы и рты... Ах, как лукаво и игриво выглядывают из-под платков и лохматых шапок жаркие взоры, И мне ото всего этого делается вдруг хорошо-хорошо. А когда хотя бы один только такой взгляд коснется моего лица, тогда я оборачиваюсь, замедляю шаг и все смотрю, смотрю вслед той, что сейчас там, в толпе, быстро-быстро перебирая ножками в сапожках, уходит от меня все дальше и дальше... Но что-то сейчас мешает мне чувствовать себя вполне хорошо. Что это?.. Не понимаю. Но это "что-то" и по времени и по расстоянию не из далека, а тут где-то рядом, и даже еще как бы не остыло...

А-а! Да, да, да!.. Там, в пельменной, в углу около самого выхода, как и всегда, сидел сейчас мужчина, вернее, мужская фигура, всегда резко выпадающая и своим внешним видом, и поведением из всей этой весело обедающей и жующей массы людей. Это постоянный посетитель этой пельменной - странный какой-то - с тонкими длинными ушами и в коричневой папахе, остро торчащей на его голове. Лицо его всегда бледно и всегда как бы горит какими-то красно-воспаленными глазами, смотрящими постоянно, кажется вот уже целую вечность, куда-то сквозь всю эту массу жующих людей. Он пьет чай и почему-то всегда только с черным хлебом, что остается от посетителей или потихоньку берет его с подноса на раздачи. Все беззлобно всегда подсмеиваются над ним — посетители, кассирша, повара — говорят ему, ну, что, мол, много, небось, уже денег-то накопил, а у нас для тебя невеста здесь есть и так далее. А он щиплет своими какими-то тонкими с синим отсветом пальцами черный хлеб и смотрит куда-то вдаль, бело светясь умершим лицом своим.