Ну, сыграл я тогда свадьбу с Аленой, а через год, стараниями, так и не ставшей мне ни то, что второй матерью, но хотя бы уж тещей моей, развелся я с ней. Бабка моя, помнится, как только узнала об этом, так тут же и слегла с сердцем, а вскоре я ее и похоронил. Алена к тому времени уже родила и потому сражаться с ней из-за своих квадратов я не стал. Ушел жить с отцом своим в коммуналке. И если б вы знали, что стоило мне прописаться к нему. Хорошо еще, что он к тому времени уже спился, и ему требовался уход.

Нет, а все-таки достала меня тогда Алена своим «цветком лазоревым» и шевельнулось во мне что-то по-человечески теплое к ней. А когда она, не послушав матери, — а та ее так уговаривала сделать это — не сделала аборт, а родила от меня, то я и вообще-то к ней поменялся полностью и стал другим каким-то. Помню то маленькое существо в детской кроватке. У меня на душе от взгляда на него всегда становилось тепло как-то и уютно. И может быть стали бы мы жить с ней и жить, но в ногах у нас постоянно путалась Антонина Александровна со своими «незя» и «ЦУ» всякими. От Алены после ее родов она постоянно стала требовать, чтоб та развелась со мною. И Алена почему-то пошла у нее на поводу, развелась со мной. Согласен, что какой-то там «высокой» любви у нас с ней не было. Помню, что пошел я на все это только ради того, чтоб уделать «правильную» эту Антонину Александровну!.. Хотя, чего уж там!.. «Мститель народный» называется! Ведь уделали-т меня! Но и все же.

Вот вошел я тогда в семейку эту, слился с ними, что называется, в семье вольной и единой! Но во всем этом я когда разобрался-то, когда почувствовал я их всем нутром своим? Поживши лишь с ними бок о бок, да пообщавшись с ними, и не один год. Ведь они, даже приняв меня как бы в клан свой, долго показывали мне себя, как в кино, что детям до 16 лет. Алена и та иной раз сбивалась со своего обычно критического тона на патетику, а уж этот Ролен сводный брат-то ее и того чище был. Он постоянно, стремясь как бы заодно и себе внушить что-то, надрывался и радиовещал, как Левитан: "Не нам бы их судить, — внушал он мне. — Они нам светлое будущее строили, а мы что!". Он даже о том, что мать его "сдала" когда-то, а потом обратно "забрала" и что "отец тебе государство, а родина — мать", говорил как о "тяжких испытаниях, выпавших на долю того поколения.

И то ли это он передо мной, как перед подрастающим поколением так испражнялся, то ли из-за того, что мать она его была — не знаю. Ведь все это он говорил мне, не смотря даже на то, что мамаша его — и не раз — сажала его за пьянку на сутки — да грозила еще при этом и большим, если он не уймется. Ведь он, когда напивался, то почему-то всегда подозрительно часто и настойчиво пел одни те же песни. О том, например, что "вокруг все родное и близкое, все добыто в суровом бою" и "никакими словами не высказать, как мы любим отчизну свою". Или — "моя родная проходная что в люди вывела меня". Ну и так далее...

И плохо мне было тогда! И злой я был в те дни на всех и вся. Правда, не до такой еще степени чтоб самолет какой-нибудь угонять. Ну, или, как у нас там в армии один, будучи в карауле и вооруженный, крича при этом "сволочи!", "гады!" и "фашисты! ", перестрелял вначале всех, кто попытался его разоружить и скрутить по рукам и ногам, а потом и себя. Но и все же... Думаю, что даже после Ада мне не показалось бы тогда мало от всего случившегося со мной. На меня в те дни накатил какой-то замшелый и древний ужас, который был, наверное, у людей, когда они от каждого рева в лесу хватались за дубину и жались друг к другу.

Да. Те, Которые там над нами, вот уже сколько лет сеют наукообразно и с желанием получать членов общества "с сенсорно-пространственной ориентацией в пределах возраста и с хорошей осведомленностью в политико-социальных явлениях", а главное "активными и инициативными" и получают таковых, но, увы, где при этом люди, где Человек! Покажите мне Человека выращенного таким способом! Нет Его среди нас! Сегодня скорее уж среди пьяниц, шлюх и элементов асоциальных встретишь душевно человечных, а у НИХ за добродетельных вполне сходят успешно рассуждающие о добре и справедливости. И ОНИ им, таким сверху все блага и даже к себе наверх, за то, что они на НИХ похожи, дверь распахивают. А они всем нам потом оттуда коррупцию, изуверство всякое и, мягко выражаясь, полигамию!.. Вот ведь как!..

- Да зачем тебе было углубляться-то во все это? – говорил мне потом Димыч. - Ведь такие как Антонина эта - не люди. Она в свое время столько лет проработала в прокуратуре машинисткой, что теперь, прежде чем напечатать что-то, вернее, сказать или сделать что-то, всегда косит глазом в сторону. Как бы ища там текст или еще что-то, кого-то, чтоб не промахнуться. Вот все её считают бабой, у которой ума палата, но, однако ж, и все ее избегают и не хотят с ней дело иметь. Почему? Да потому что её достаточно раз только увидеть или услышать, так сразу и поймешь, что это зомби, а не человек. Да и что она тебе? Теща она тебе, не теща. Жил бы да жил ты со своей Аленой в своей квартире, а ее послал бы куда подальше.

Всё это верно. Да я-то, дурак, думал тогда, надеялся, откровенно говоря, потому что хоть и был я, по мнению некоторых, "черт те знает что", но все же мучился я от этого, задыхался во всем этом своем и искал помощи - втайне, конечно же, - у ещенетещи моей.

О-о, слушайте, а ведь, плюясь и чертыхаясь в адрес строгой и требовательной Ан. Ал. этой, какой-то частью себя я все же надеялся, что она, эта общественница и директор школы, лучше меня, и что она сможет как-то - пусть хоть ради дочери своей, из-за нее - вывезет, выведет и меня на дорогу чистую ясную! Как же, как же, ведь говорили нам в школе еще тогда, что коммунистом может стать только тот, кто обогатил свою память знаниями всех тех богатств, которые выработало все человечество! А она и была членом этой партии. И что?

Да мне дураку и до сих пор все еще кажется, что это я дерьмо и негодяй, как об этом и говорила мне не раз Антонина Александровна. Ну, а она, стало быть, недоступная для моего разума личность какая-то! Ох, уж все эти муки и терзания мои! Не от дурацкой ли вы склонности моей все, что вне меня – ну а уж то, что надо мною-то, и тем более, - идеализировать, обоготворять, а себя, значит, в связи с этим, считать недоделанным и которому не дано, который не дорос еще и так далее а? Уж больно сильно что-то действует на меня внешность всех этих важных, значительных и будто бы уж могущих вывезти нас людей! Почему? Может потому, что они, всем ведая, сами же все это мне и внушили? Похоже что так. Потому что вижу я и знаю только таких о б щ е с т в е н н ы х д е я т е л е и , которые от нас "трудных" и "неблагополучных" всегда готовы требовать одно, а от себя не трудных, но благополучных другого. А точнее – ничего, Потому что все больше для себя - блага всякие, которые они когда-то, где-то, каким-то образом заслужили может быть, - не спорю, - меня тогда рядом с ними не было, - а кто тех, которых теперь посмертно реабилитируют и им же памятники ставят, сажал и уничтожал, исходя при этом, конечно же, из интересов общества и государства, я и до сих пор не знаю. Да и вряд ли когда узнаю. Потому что деятели эти, пиша для нас историю, устраивают через нее не будущее наше, но прошлое свое.

Но лики, лики их, свинцово-мертвенные лики их и глаза! Посмотрите! Вглядитесь в них! И все они всегда как бы исходят… Ложь из них всегда как бы истекает, обволакивая вас при этом черной аурой! Всмотритесь в них! И без исторических исследований почуете, что вокруг лажа! И поймете кто есть кто, и кто что заслужил в этой жизни. И теперь они сами в свою очередь стали трудными и неблагополучными. И не им бы теперь вякать и требовать. Понятно, что "человека человек послал к анчару властным взглядом, и тот послушно в путь потек и к утру возвратился с ядом", но и все же…

Да я уверен, что каждый - не знающий, но просто нормальный, душевно здоровый человек, - с такими и по нужде-то на одном поле не уселся бы.

Да и потом. Кто-то там обо мне сказал «мерзавец». Что-то вы уж очень как-то строго ко мне. Кому все эти наши муки и терзания совести нашей нужны сегодня? Нам с вами? Едва ли. Тем, кто нами правит! Ведь это они, всем ведая, все это нам и внушили. Чтоб и через это править нами.

О, сколько крови попортили мне в жизни вот такие-то… Пожил я с ними, насмотрелся и думаю, что страшнее убийц они, пьяниц, воров и развратников, которых одной рукой они, конечно же, всячески бичуют и изводят, а другой - через свою ложь во спасение - разводят.

… А что это я все об Учителях наших, руководителях! Коммунисты, мол, политика партии и государства! Да любой человек всегда был и есть одинок по жизни! И нет ему помощи не от кого. Как и в мире братьев наших меньших, в мире животных.

… «Человек рождается одиноким, живет в одиночестве, одиноким и умирает; лишь правосудие следует за ним по пятам". И одиноки мы перед лицом совести своей. Так на кого же нам молиться? Винить кого? Кто нас услышит? Молиться можем мы только самим себе своими деяниями.

Да, кстати. Ролен этот при мне еще покончил жизнь самоубийством. Антонина Александровна решила-таки исполнить то, чем и угрожала ему постоянно из-за пьяного веселья\пенья его. Решила она сдать его в психушку, чтоб подлечили его там. Написала заявление и пошла, понесла его куда следует. Сын же — на прощанье высыпал только на нее, вышедшую уже из подъезда, ведро мусора из окна, а потом — вылез через чердак на крышу, разделся там зачем-то наголо, крикнул "Да здравствует Советская власть!" да и прыгнул вниз головой, как в бассейне…

А вчера иду по улице Горького. Тепло, с крыш каплет, воробьи в лужах кричат, балдеют на солнышке, а у меня настроение - хоть удавись. Тоска! Около дверей магазина «Академкнига» очередь. Дают «Литературные памятники» — Бальтасар Грасиан, Мишель Монтень, "Новеллино" и еще что-то. Видать в связи с «перестройкой» решили расстаться с залежами дефицита. Встал. Стою, предвкушаю момент, когда и мне достанется. И вдруг кто-то за мной… занял. И почувствовал я это, как если бы стоял я один и вдруг кто-то... рядом! Чую что-то девичье. Скосил глаз. И тут же, весь внутренне испугавшись даже, почувствовал, как кольнуло у меня под сердцем. Вера! О, боже, хоть кричи!.. Или, как и в старые дремучие времена, проговори, крестясь, «сгинь, сгинь, наваждение!» и беги прочь. Но стою, как заколдованный, и молчу. А она говорит что-то, говорит. И так до самого прилавка.

Потом пошли рядом. Идем, говорим. Вижу, как она улыбается. Мило, ласково, любовно, как и тогда, когда мы с ней любили друг друга. Хотелось крикнуть: "О, как мне плохо здесь без тебя! Как долго я тебя ждал!". «Но куда! — говорило что-то во мне. — Остановись! Ведь, если это не видение, не мираж, то — безумие твое, морок твой!». А рука, подрагивая пальцами, уже записывает телефон.

О, это она!.. И все тот же светлый ангельский лик, глаза ее, и пронизанные солнцем волосы!.. И смотрела она на меня все так же, как и тогда, давно!.. И даже лучше! Не жалостливо, как когда-то, а нежно и тепло! Мы пойдем с ней на Рериха! Милая, девочка моя маленькая, как я тебя долго ждал!..

Но подожди! Кто, что, какая «она»?! Ее и звать-то, как оказалось, не Вера, а Марина. Да той, которую ты имеешь в виду, сейчас, я думаю, лет сорок, не меньше, а этой чуть больше двадцати! Но почему у меня такое чувство от нее? Родное какое-то. А может я ее уже видел где-то? Да, да! Но где? Чую что не на улице. Будто бы дома. В доме, где и я как бы дома!.. А, черт! Ну, что тебе до нее. Да и все дело-то, думаю, только в том, что на улице весна.

Скомкав бумажку с телефоном, я бросил ее в грязь. С ухмылкой взглянул я на медленно и вкрадчиво движущийся вдоль кромки тротуара мусороуборочный агрегат, в утробе которого исчезла бумажка с телефоном. Оранжевые глаза этого монстра мельтешили на его железной голове так озабоченно, и льнул он ко всему попадающемуся ему на пути так страстно и отчаянно, что мне стало смешно. О, громыхающее детище прогресса, чем-то мы схожи! Оба зачаты человеком в любви, но заброшенными и одинокими выглядим мы с тобой на улицах и площадях этого города!

Но она мне позвонила. Мы ходили с ней на Рериха. Она всем очень интересовалась. Задавала много умных и толковых вопросов. А потом попросила проводить ее домой.

У нее дома мы много и интересно разговаривали, а ближе к полуночи я засуетился.

- Мне надо уходить. Я на метро опоздаю.

- Да ты что? Там дождь идет! Оставайся!

- Ну, хорошо, - сказал я. – В конце концов, я могу лечь и на раскладушке какой-нибудь. Она у тебя есть?

- Да зачем уродоваться-то? – улыбаясь, проговорила она. – Все хорошо. Если ты, конечно, не против.

- …

- Да ты не бойся. Я давно уже женщина.

- Давно? – сделав удивленное лицо, удивился я и почувствовал у себя эрекцию.

- Да, - ответила она, совершенно не стесняясь. – Это еще когда я в школе училась. Я летом ездила на съемки как-то в массовках, а там артисты все эти просят... Неудобно как-то… Они все такие хорошие… И все такие… Ну, вот и получилось из-за этого.

- Да? - весь даже вспотевши, проговорил я.

Я даже не обратил внимание на то, что мы с ней уже на «ты»…

А утром в прихожей, одеваясь чтобы уйти, увидел я вдруг на кухне… Какую-то полупьяную женщину. Мне стало не по себе. Нет, не потому что я здесь у них ночевал и все такое прочее, а потому, что в этой женщине на кухне мне вдруг померещилось что-то знакомое.

- Кто это? - шепотом спросил я у Марины.

- А. Не обращай внимание. Это мать моя.

И тут женщина на кухне вдруг посмотрела в нашу сторону. Это была рано состарившаяся и спившаяся уже женщина. Но что это?! Вглядевшись в нее, я вдруг лишился дара речи. Я почувствовал, как на голове у меня зашевелились волосы от ужаса. Это была Алена, которая когда-то так сильно меня любила! Смотрела она сейчас на меня во все глаза и молчала. И вдруг из пьяных глаз ее побежали слезы.

Я вошел в кухню, а она приложила палец к губам и, молча, умоляла меня молчать. Поздоровались. Я сел за стол. На все мои вопросы, о том, как она жила все это время, она не отвечала. Но все разглядывала меня и тихо беззубо бормотала что-то вроде того: «Вот как бывает! Вот как бывает!».

В глазах у меня защипало.

На мой вопрос «жива ли ее мать», она промолчала, но налила мне в стакан из бутылки, стоявшей перед ней. Мы с ней, молча, выпили. Не чокаясь, как на поминках.

- Нет, вы чего это?! – глядя на нас, удивилась Марина.

Я догадывался, что эта девочка была моею дочерью, но мне не хотелось об этом думать. Мне было страшно. Мне не хотелось ничего знать об этом.

В тот день напился я там у них. Вместе с нами пила и дочь наша. Она, уже пьяная, сидела около меня и все прижималась ко мне, ласкалась, как к своему новому дружку, а у меня ото всего этого потихоньку сносило крышу.