«Бесчувственный есть безумный мудрец...».
Св. Иоанн Лествичник.
О нечувствие.
Слово 18.

Свадьбу решил я играть только на свои деньги. Чтоб, если даже Антонида эта будет предлагать, то не брать у нее ни копья. Как говорила мать Веры: "Не нужно мне вашего хлеба, замешанного на слезах!". И еще важно мне было, чтоб в семейке этой не считали меня за лоботряса какого-нибудь не могущего и не смогу содержать семью. Потому и решил - только на свои и только на самом что ни на есть высоком уровне. Видел я, как справляют свадьбы в Азии, когда служил там. Скажем, какой-нибудь всего-навсего сторож колхозный, а свадьбу для своей дочери отгрохал, как какой-нибудь председатель райисполкома или первый секретарь. Весь аул потом три дня качало и вместе с чинарами и дувалами. И все под музыку не иностранную какую-нибудь и не механическую, а живьем, исполняемую на национальных инструментах живыми людьми. Правда, видел я, что живут они там, не разбирая где свое, а где государственное, зато в семье дружной, вольной и единой. И уже почти, что по потребностям, как при коммунизме. Но где взять деньги?

Мой сосед и приятель Димыч, узнав о моих затруднениях, посоветовал взять их у одного его знакомого под проценты. И на любое время.

- Как это? – удивился я. – А чем отдавать?

- Да не боись! – посмеиваясь над моей растерянностью, проговорил Димыч. – Потом пойдешь, работнешь годок-другой “на шашках”, скажем, и все отдашь. Детишкам на молочишко еще останется.

– Да, - сказал я, – но после всего этого мне бы хотелось жить с женой, а не с тюремной парашей!

– Да брось! Ты что! - похохатывая, говорил он мне.

А про такси, что там при желании да умении можно около двухсот, плюс, кроме этих облагаемых налогом, еще столько же иметь - и безо всяких там сверхурочных и переработок, - я слышал и раньше. И не только от Димыча. Все это каким-то образом соблазняло меня, но, вы ж понимаете, было здесь от чего и призадуматься. Да и потом, рассказывали случаи всякие об ограблении таксистов и даже об убийствах…

- А может пойти поработать на годок-другой в автобусный парк какой? Или на “КРАЗ”?

- Да ты что! – округлив глаза, говорил Димыч. – В автобусном, - да и на “КРАЗе“ - с одними баллонами только пупок надорвать можно, не говоря уж про самою работу. Потом будешь всю жизнь на лекарство работать. Правда, на “КРАЗе“ можно еще песком и гравием приторговывать. Сорвать с поруганного и общественным мнением задавленного частника несколько красненьких – нет проблем, но в такси все же лучше, потому что это “ВОЛГА”, это езда по асфальту при галстучке, и в белой рубашке!..

“Нет, - думалось мне. – Все это не для меня!”. Была, правда, еще работа на машинах, где тоже можно было бы что-то и помимо заработной платы иметь. Предлагали мне там один. Пиво, например, в цистернах развозить. Ну, или на продуктовой. «Хорошо!» - говорил он. Но уж больно тихим и забитым каким-то был он, и я ему не поверил. Да и вообще, накатался я на этих машинах, возя начальство, в армии еще.

«Напишу-ка я насчет денег родителям своим»! — подумал я. У матери, правда, своя семья, но, вы ж понимаете. Однако бабка моя, услышав о том, "что это я затеял", воспротивилась этому. Молча, эдак, уронила она свою голову на грудь, да так и осталась сидеть передо мной, тихо разглаживая рукой фартук у себя на коленях.

— А что такого! — надрывался я. — Сама-то живет там, как Шахеразада, а я тут должен как Радж Капур побираться, да?!

Однако бабка сказала: "Я тебе не советую, — особенно матери своей, — а там смотри". Но я взял да и написал. Матери. А заодно и отцу своему. Ведь живет же и он на что-то. Так что мог бы и помимо той спермы, которую ему когда-то оказалось не жалко на меня, выделить что-нибудь и еще.

Вначале хотел я написать культурно, но так, чтоб они не подумали, что я у них попрошайничаю, выпрашиваю, и чтоб поняли, что деньги мне очень нужны. Но все это у меня никак не выходило, не получалось культурно и так чтоб наверняка прислали. Выходило все как-то униженно. Как бы подайте, мол, Христа ради! И я сорвался. Скомкал всю эту культуру к чертовой матери, выбросил ее в мусорное ведро и потребовал денег от них нагло и грубо, во все горло: "Я что ль виноват, что вы такие все знающие и даже как надо и как не надо управлять государством, не смогли меж собой договориться, кому готовить, а кому стирать, кому штопать, а кому рожать — фирме "Заря", вам ли, бабке ли, на которой все, в общем-то, и висело всегда, а уж теперь-то и подавно. Так что не жмотничайте, имейте совесть, мне и нужно-то всего лишь на свадьбу только, а не на всю жизнь!".

Однако, породившие меня, будто сговорившись, выслали мне по сто рублей каждый и все. Правда всяких там пожеланий и советов на тот счет, как мне жить и вести себя в жизни и как создавать здоровую советскую семью, мать прислала мне уж это точно тысячу. Она и раньше-то была в этом отношении подкованной. И даже, думается мне, такой и родилась. Подкованной. И буквально на все четыре конечности. Так что не подкопаешься. В свое время она даже в «Литературном» училась, но потом бросила, так как увела ее иная муза…

Но это я так, к слову пришлось. Не мое все это дело, но и в то же самое время... Она что!.. Что это ей так уж жалко-то! И чтоб для сына! «Не наглей!», — написала она мне. — «Имей совесть!». И все, да?! Я кинулся искать в письмах хоть слово о том, почему только по сто рублей и не цента больше. Перескакивая взглядом через вороха газетной мудрости, я, сам того не сознавая, искал в письмах пусть не выражения, не слов о том, как они меня любят, но хотя бы тень от того, и не находил. Глотая слезы, я прятал глаза свои от бабки. Я чувствовал, как смотрит она на меня. Осуждающе и жалеючи. Стыдно мне было ото всех этих ее глядений, и я вдруг зло выдавил из себя.

— Тоже мне!.. Родители!.. Да плевать я на них хотел!

А у самого аж сердце к горлу подскочило и принялось биться там, словно хотело сказать что-то, заорать.

— Да бог с ими, с деньгами с этими! Что они тебе! Быть бы счастью, а в добре-то в энтом, что в ем проку! Грех один! — сказала бабка.

— Кому нужна вся эта твоя рабская философия! — заорал я вдруг на нее. — Бог! Грех!

Нет, но она меня вообще уже заколебала тогда всеми этими своими "хватит, хватит уж, окаянный! женись, пока я жива!". Пройдясь несколько раз по комнате, я остановился против нее со скрещенными на груди руками, и проговорил, кривя губы в усмешке.

— Ты лучше отдала б мне... Ну, те, что на похороны откладываешь. Все равно хоронить-то мне придется.

Бабка внимательно посмотрела мне в глаза, как бы проверяя, а уж не шучу ли я, и после ответила тихо.

— Ну что ж, ладно.

И вот, отдала мне бабка деньги свои — эдакую жалкую стопочку замызганных пятерок , — а мне от этого не по себе стало. Не взял я их у нее. Да и какие уж это были деньги — кот наплакал. Пришлось занимать деньги у кого ни попадя.

И вот подали мы заявку, а вскоре и срок расписки подошел. Решив сделать заказ на свадебный стол в ресторане, сидел я как-то дома и ждал прихода Алены. И вдруг в прихожей раздался звонок. Думая, что это Димыч, который не точно, правда, но обещал заехать за нами на машине и отвезти нас с Аленой в ресторан, я поднялся и пошел открывать. Вера!.. Поздоровались. Я помог ей раздеться, а у самого сердце - "бух, бух, бух". А она - словно чует, а может и у самой то же самое на душе творилось, — тут же заспешила в комнату.

— Можно? — проговорила она. — Я вообще-то по делу...

"Зачем она пришла?" — вихрем закружило у меня в голове.

Вера молча встала около окна. Я подошел и, не удержавшись, молча обнял ее.

И тут со мной что-то случилось, то есть с головой моей что-то произошло. Всё! Я, ведь, был уже как бы женат и ничего не должен был бы иметь к ней, питать что-то там такое, а меня понесло. И только она!.. Этот ее большой чистый лоб в венце светлых, как у ангела, волос, ее светлый, как у ангела лик!.. Лицо!.. Ее серые огромные глаза смотрели на меня опять так же, как и когда-то. И как бы прося прощения... Да, да! Тогда, в тот первый день нашей встречи после моей армии, она именно так, так же, такими же глазами смотрела на меня! Вот именно!.. Просящими прощения у меня и любившими, по-прежнему, любившими меня!..

Помню, как кинулся я целовать ее всю, везде. Встал на колени, прижался к ногам ее лицом и сладостно вдыхал запах их, с замирающим сердцем прикасался я губами к ее нежным холодным коленям и... плакал.

— О, маленькая моя, любимая! Девочка ненаглядная! — задыхаясь, говорил я, и целовал, целовал ее руки, рот, печально улыбающийся скорбно-сухой рот ее.

— Нельзя!.. Нельзя!.. Ну, что ты делаешь! — едва слышно, не открывая при этом глаз своих, заговорила, наконец-то, ожившая как бы Вера, и вдруг вся, прижавшись ко мне зашептала. — Задерни шторы! Задерни шторы!..

И мы стали бешено срывать друг с друга все напрочь, повизгивая при этом от нетерпения...

А потом она лежала и плакала. Молча. Просто лежала на спине, а из глаз у нее по вискам текли слезы. Я подумал, что это она от радости, ну или просто оттого, что ей хорошо сейчас. Но, когда она встала и, подойдя к окну, осталась там стоять, повеяло вдруг на меня ото всей ее фигуры и вообще ото всего и даже от мокро запотевшего и слезящегося окна, такой безнадежностью и таким отчуждением, что я весь даже задохнулся от испуга.

О, эта боль сосущая мое сердце! Почему, почему она тогда плакала после этого? Не оттолкнула, но как бы пошла на поводу моего желания, а после плакала! Спрятала у меня на груди свое светлое тихое лицо, говорила, милый, глупый ты мой, милый, и тихо, беззвучно плакала, как бы прощаясь со мной.

Я сел на тахту и схватился за голову. Она села со мной рядом и прижавшись ко мне, положила свою голову мне на плечо.

— Ну, что, что, Вера! — помню, чуть было ни закричав, сказал я ей. — Что ты и сама мучаешься и меня мучаешь!.. Я же люблю тебя! Понимаешь?!..

— Молчи, молчи, молчи! — только одно твердила она. И тут же, как бы очнувшись, опять заговорила о том, что она вообще-то по делу и так далее.

— А Алена скоро придет?

Этот вопрос меня словно громом поразил. Мне стало не по себе. И тут я вдруг услышал, как в прихожей кто-то гремит ключами. Это была Алена и была она почему-то тихая какая-то и настороженная. Видно в прихожей она была уже давно и успела кое-что услышать из нашего с Верой разговора. Пройдя в комнату, она, молча и быстро взглянула на наши с Верой лица и на тахту со смятым покрывалом.

— Вот, — тут же проговорила Вера, протягивая ей какие-то клубки нитей. — Ты как-то просила у меня продать тебе мохер этот. Мне сейчас деньги нужны.

Алена в раздумье стала щупать и нервно теребить нитку, а, спросив у Веры о цене, нервно поджала свои тонкие губы.

— Дороговато вроде, — проговорила она. — Да у меня и у самой-то сейчас...

— Да, ладно! — встрял я. — Чего ты!.. Ей нужно!..

— А чёй-т, ты, встрепенулся-то!.. И глазки у тебя беговые какие-то! — с усмешкой проговорила Алена.

— Да брось!.. Говорят же тебе! У нас что, денег что ль нету? — сказал я и направился в сторону гардероба. — Причем тут вообще мохер этот!..

Но, опережая меня, к гардеробу устремилась Алена. Я видел, как дрожат у нее губы и полнятся слезами глаза, но, истолковывая тогда все это как результат ее тупости и жадности, завелся, схватил ее за плечи и с силой оттолкнул прочь. Она повалилась на тахту, но тут же вскочив, опять кинулась к гардеробу и схватила меня за волосы. Я взвыл от боли и обиды и дал ей такого пинка, что она, свернувшись, повалилась на пол и завыла как побитая дворняжка.

И тут я зачем-то посмотрел в сторону Веры и был поражен выражением ужаса на ее лице.

— Алена! Алена! Прости! — тут же кинулся я к невесте своей. — Ну, прости меня! Ну, прости, пожалуйста!..

— А ты зачем здесь! — услышал я вдруг голос бабки своей. Об этом она спрашивала Веру.

— Да нет! Акулина Степановна! Я не потому! — начала было оправдываться в чем-то Вера, но бабка моя тут же ее перебила.

— Потому не потому! Раз договорились, то не потому и не поэтому не надо! Ты видишь, какой он заполошный! — заговорила с ней бабка о чем-то непонятном для меня и «дальнем». А Вера, спрятав свое лицо в ладони, вмиг отвернулась от нас к стене.

Я уже как бы и «чуял» во всем этом их разговоре то, неизвестное для меня и "дальнее", но не доперал еще, не доходило еще тогда до меня, что это они о каком-то их давнем уговоре относительно меня и Веры.

И тут Вера быстро пошла на выход. Я за ней. Алена, вцепившись в меня и безумно — я даже обалдел от удивления — совершенно безумно вытаращила глаза и заголосила.

— Не пущу!.. Куда! Не пущу!

У меня чуть было челюсть ни отвалилась, но велика была злость у меня на нее, что не согласилась она дать Вере деньги и не послушалась меня. И что-то еще давило и угнетало тогда меня и казалось, что, вот, если останусь сейчас здесь около них, то все не то тогда будет — чушь! бред! мрак! — а все связанное со светом и радостью, счастьем моим, там за дверью на улице, на воле с Верой. Я так чувствовал. А подумал еще, что надо помочь Вере, надо достать денег!.. Я отшвырнул от себя Алену!..

Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и раздраженно крикнул в нее.

— Да!

Звонил Димыч. На работу, оказывается он сегодня не пошел и сидел теперь в пив-баре.

— Ты как, заявку уже сделал? — спросил он меня. А я не знал, что ему ответить. — Чего молчишь-то? Или все с Аленой трахаешься! Давай подскакивай, а то мне одному скучно здесь!

Я молчал, а в голове у меня носились мысли, что надо как-то свалить из дома. У Димыча башли есть! Надо только свалить как-то! Ишь, устроили террор и демонстрацию власти! И тут в мозгу у меня вдруг проклюнулось.

— Слушай, ну какое собрание! — закричал я в трубку, надеясь, что приятель мой допрет, в чем у меня здесь дело. — Я сейчас не могу! Да и Алена уже пришла! Ну, забыл! Подумаешь, комсомольское! Что? Всех переписывают? Прогрессивки будут лишать? Ну, дела! Понял! Подожди, я сейчас поговорю тут, - сказал я в трубку, а после Алене. — Слышь, что ль? Мне на работу, оказывается, надо. У нас сегодня собрание, оказывается, комсомольское... Не веришь, что ль? На, вот! Сама спроси, — проорал я и протянул ей трубку.

И вот уже Алена разговаривает с Димычем.

— Алло! Дим, это ты что ль? Ну и что? Да? Врешь, небось?

И после надолго замолкла, затихла, слушая, похоже, уже врубившегося в ситуацию Димыча и вравшего ей, как и на работе в "контрольной группе", когда попадался за какие-нибудь «дела» на линии. Мне стало жалко Алену, вот такую, слушающую этого Димыча, и уже, похоже, верящую во все это его вранье. Жалко по-хорошему, потому что она мне верит и как бы со мной опять и моя, а я тут...

Но, послушайте! Какое такси? То есть, я имею в виду, в каком это такси я работал тогда? На заводе! А тут получается, что Димыч говорил со мной, как бы с работающим уже с ним в таксопарке, куда он тянул меня все после службы в армии. Не понятно. Откуда это из меня вылезло? Что-то я здесь напутал. Но то, что в тот день Димыч подыграл мне по телефону, и что только благодаря его звонку я смог без нервотрепки и истерики свалить из дому, уж это точно.

Когда Алена положила трубку и молча ушла в комнату, я, сорвав с вешалки куртку, рванул дверь на себя и кинулся вниз по лестнице так, словно у меня за спиной крылья выросли.

Конечно, в моем беге по лестнице Алена почувствовала что-то неладное. То есть все, что угодно, только не собрание. И потому - пока это я сбегал к Вере домой, пока это я уговаривал ее ехать со мною в пив-бар к Димычу — успела она выйти в поисках меня на ту же тропу. И уже с матерью своей. Антонина Александровна эта и вообще-то всегда обо всем, что происходило в нашем околотке, узнавала первая, а тут такое дело!.. Ей дворники всегда зачем-то докладывали. И всегда - с удовольствием! Так что мы с Верой только случайно не столкнулись с ними на автобусной остановке. Просто они нас несколько опередили.

И вот стоим мы с Верой позади цивильно-остекленной каким-то рябым стеклом остановки и слышим:

— Не будь дурой! — шумела вся заходящаяся от гнева и злости ещенетеща моя. — Тут надо тихо! Надо проследить, чтоб он потом не выкручивался!.. Ах, какой подонок!..

— Ма, а Акулина Степановна говорит, что лучше, чтоб я одна поехала, чтоб нашла их и отдала деньги. Ведь он хотел помочь Вере, — говорила Алена, и это опять привнесло было в мою мятущуюся душу какую-то определенность и хорошее радостное чувство за свою будущую жену. Но ещедажеинетеща моя своими словами и соображениями о том, что не будь дурой! подонок! мой долг, как общественницы, взять его за руку! и прочее тут же, как ножом, отсекла все это напрочь.

Подошел автобус. Это был нужный нам с Верой номер, но в него полезла Антонина Александровна. Эдакая сопящая туша в очках. И Алену за собой потащила. Влезла и сразу же к кассе. Навалилась на нее, облапила как что-то свое и ну совать туда свой гнутый пятак. Засунув в кассовый аппарат мелочь, Антонина Александровна тут же принялась давить ему на темечко — на клавишу. Да так нахраписто и требовательно, будто бы уже и за этот гнутый пятак должны ей сейчас выдать все, что только она пожелает. Однако, этот, из железа сделанный субъект выплюнул из себя ее деньги. Рассвирепев — и у этого, видите ли, свои понятия о ценностях! — она вновь засунула свои пятаки в железную пасть кондуктора, а для надежности выдала ему еще пару добрых затрещин. Тогда аппарат, проглотив деньги, вообще оставил ее с носом! И это было здорово! Потому что здесь, за толстым стеклом цивильной остановки мы с Верой смогли вдруг увидеть то, что раньше нам только казалось возможным. Довольные мы смеялись с ней как дети, и сами не заметили, что взялась за руки и так посмотрели друг другу в глаза, что на душе у нас с ней стало хорошо, и радостно.

— А ты Алену любишь? — спросила меня Вера.

— Не знаю, — ответил я. — Скажи, ты меня разлюбила или все дело только в том, что тебе бабка моя что-то там сказала? Я там дома не допер вначале, что она имела в виду, когда сказала тебе, но потом...

— Ой, ну ладно тебе про это-то!

— Скажи, а она это сделал, когда я еще в армии был или?..

Но Вера поцелуем закрыла мне рот, и, приклонив свою головку ко мне на грудь, тихо, как заклинание, проговорила:
"Улавливать за шорохом дождей
Короткие, но полные мгновенья,
Адажио упавших желудей
И стон далекого сердцебиенья.
Выгадывать сквозь пламенный закат
Желтеющую просеку лесную
И городских торжественных палат
Чуть бледную уверенность немую.
Вымаливать, завязнув во грехах
Секунду чистого рукопожатья
Переступив за безотчетный страх -
Сомкнуть объятья...

И тут кто-то схватил меня за ухо. Да так больно, что из глаз у меня покатились слезы.

— Ах, мерзавец! — тут же услышал я голос ещенетещи своей. Схватившись за ухо и оглянулся.

Антонина Александровна, резко и удушливо дыша, перла на меня как танк, норовя достать при этом и Веру своей сумкой.

— Ах, шлюха! Ах, скоты! — орала она. — Что ж это ты, мерзавец, делаешь-то, а?!..

Я ото всего этого вмиг протрезвел как бы и попервоначалу было даже почувствовал себя мерзавцем, но, выскользнув из-под этого, заорал в свою очередь.

— А чего это вы?.. Чего ты хватаешь-то!..

— И он еще спрашивает! Ты чем это здесь занимаешься-то?!.. А?!

— А какое твое собачье дело-то! — нашелся я что сказать.

И тут подошла Алена, — бледная, с тонко-поджатыми губами. И я буквально чуть было не захлебнулся от гнева и обида.

— А-а! Привела! Следила! — заорал я, потому что действительно все это было тогда для меня как бы полной неожиданностью, как гром среди ясного неба. Ведь, будучи тогда с Верой, — и дома у себя, и на остановки, — будучи как бы только с ней, чувствуя в руках ее руки, и видя всю ее такую как бы переливающуюся в меня, я до такой степени забылся и жил, что, видя и слыша на остановке ещенетещу свою и дочь ее, воспринимал их как бы ни относящимися ко мне и значит не меня преследующими, чтоб удавить.

— А то, что же! — кричала Алена. — Тебе что ль верить-то?! На собрание он!..

— Да! — заорал я и, помнится, ногой даже притопнул. — Да! Мне, а не кому-то там! Раз собираешься жить со мной!

— Подожди! — кривя ухмылкой губы свои, говорила Алена. — Но вот ведь? Вот же ты с ней! Чего же ты?! — похоже, довольная чем-то, кричала Алена и торкала пальцем в сторону Веры.

— А ты! — заходился я в крике. — Ты!.. Кто ты такая?! Мы с тобой еще и не жили, можно сказать, а ты на мне уже как жернов весишь! Не веришь! А уж мамаша твоя! Целое министерство создала, чтоб следить. Дворничих даже подговаривает!..

— Но вот же!.. Ведь, вот же!.. Чего ж ты теперь-то выкручиваешься! — торжествующе кричала Алена. Но пальцем показывать ей, вдруг, оказалось некуда. Вера куда-то исчезла, а нас уже окружила толпа любопытных.

— Не жили, подонок! — тихо проворчала Антонина Александровна. — Да я тебя через суд теперь заставлю жениться!

— Мама!!

— Поду-умаешь, делов-то куча! — идиотским тоном чуть ли ни пропел я. — Охота была! Женишься на ней, а потом вы будете меня, как мартышку дрессированную, на поводке водить! И даже в туалет, да?

Алена стояла бледная, но все еще с гордо поднятой головой. Губы ее хотели б презрительно улыбаться, но улыбка получалась жалкая какая-то растерянная, словно гордость Алены объелась перед этим дряни какой-то. Вдруг она покачнулась и, свалившись, как сноп, на асфальт, простонала.

— Мамочка родная! Мамочка моя! Что теперь будет!

Антонина Александровна уткнулась в платочек и, сморкнувшись, проговорила.

— Доченька моя! Да подыми ты ее, окаянный! Что стоишь, как истукан! — и она врезала мне сумкой в бок куда-то.

А я и сам хотел уже это сделать и потому тут же кинулся поднимать Алену. Поднял и повел ее в сторону скамьи. А она, цепляясь за меня слабыми дрожащими руками, что-то там говорила мне тихим жалостливым голосом. "То же, небось, — подумалось мне, — по телевизору когда-нибудь слышала-видела, а теперь изображает". А она вдруг заговорила как бы сама с собой. И каким-то таким удивительно похожим на нее голосом.

— Ох, поиграл, измял цвет лазоревый! Кому я теперь нужна такая! — и слезы полились у нее градом.

Этим она меня доконала. Черт ее знает почему, но я ото всего этого буквально весь ослабел как бы и готов был уже нести эту Алену даже до дому на руках, а не только до скамейки.

А Ан. Ал., как подстреленная курица, кружила рядом и все стонала.

— Доченька моя!.. Деточка ненаглядная!..

— Ладно, Ален!.. Чего ты! — проговорил я и, дернув кадыком, проглотил свои слезы. — Ну, извини меня дурака!..

Я опустился на корточки рядом с Аленой и прижал ее руку к своему лицу.

— Ладно, чего ты! Ну, вот он я, здесь же!..

Алена, плача, гладила мою голову и, прижимая ее к своему животу, говорила.

— Милый, не покидай меня! Милый я не смогу жить без тебя! Я люблю тебя!

Антонина Александровна плакала и приговаривала, как бы разговаривая сама с собой.

— Вот, чума болотная!.. Дурында! Ведь любит же!..

А я глотал слезы и молчал.

Когда мы поднялись уходить и зашагали уж было в сторону дома, я сказал вдруг.

— Подождите, мне надо... Сказать только...

— Чего еще!.. Нечего, нечего! Чего она тебе! — тут же вскинулась на меня Антонина Александровна. И я, понурившись, пошел вслед за ней и Аленой.