"Мрак сделаю светом пред ними".
Ис.42:16.

А Антонина Александровна была директором той самой школы, где всех нас учили думать и жить так, чтоб не было нам потом мучительно и больно. В начале-то она была у нас просто преподавателем Истории СССР, а потом стала директором. Мы — Вера, Алена, я — вообще, все учились у нее и аттестаты о своей духовной зрелости получали из ее рук. Все мы о ней думали тогда как о человеке, что звучит гордо. Потому-то она и живет, мол, в таком доме, где с чувихой в подъезде около батарейки не постоишь.

И была у нее дочь, Алена, которая в школе еще была влюблена в меня по самое некуда. В свои 16 - по сравнению с Верой, скажем, - была она тогда, как ребенок, ну или как школьница-промокашка. В теле только, как телка, и все. Бывало, выйдет во двор, ну или придет к нам на скверик, где все мы тогда и собирались побалдеть под гитару, и все стоит рядом с нами. Мы о том, о сем, вплоть до всяких сексуально-интимных разговоров и сплетен, а она все рядом и молчит. Опустит, бывало, голову свою, покраснеет, как это и полагалось в ее возрасте, но не уходит, а все слушает. И с каким-то жадным удовольствием. И все на меня при этом пялилась она как на невидаль какую. "Патология какая-то!" — думалось мне. Друзья советовали мне отодрать ее как следует, чтоб она успокоилась, но я говорил себе: «А зачем?». И думать о ней не думал. А тут, после всех этих разговоров о «подвигах» такой «правильной» матери ее, увидел я ее как-то на улице и ни с того ни с сего завелся. Заговорил с ней о чем-то. А она тут же, как хорошо сохранившийся под пеплом костер, буквально, вся вспыхнула и заговорила, заговорила. Ну, я взял да и предложил ей пойти на фильм "Ромео и Джульетта". Она, как если бы я с ней вчера только виделся, отвечает: "Ой, ладно, я только домой сбегаю, переоденусь!". И побежала. Мать ее и из дома-то после восьми часов вечера никуда не выпускала, а она... Мне это понравилось…

Правда, потом - то ли за то, что она пошла в кино без спроса, то ли за то, что пошла, не сказавшись, с кем пошла, - была ей выволочка, но отреагировала она на это так: "А, пусть ее! Зато как мировецки здорово было! Ведь правда же!". И это мне в ней тоже понравилось.

— Послушай, — сказал я ей, — а правда, что это твоя мать настучала на мужа сестры своей?

— Ой, да верь ты этому больше! Хотя, кто ее знает. Ведь она с ней как кошка с собакой живут. Ну, как же! Обе ушибленные по одному и тому же месту. Только одна коммунистка, а другая диссидентка! Но у них своя жизнь, а у меня своя. Всем им, я думаю, верить нельзя. Все они говорят о чем-то таком… А хотят, я думаю, только одного – всех нас поиметь!

Алена произнесла все это так внятно и связно, с таким чувством, что я от удивления даже рот раскрыл! Насчет матери Веры я с ней спорить не стал, но ее позиция, вернее, то, что она у нее была в этом вопросе, - меня поразило.

— А, кстати, как мать твоя там, в Европе-то? Тебя к себе не зовет? — спросила Алена о матери моей, которая, выйдя замуж за иностранца, три года уже как жила за границей.

— А с какой стати?

— Ну, мать все-таки.

Я промолчал.

И вот стала Алена, после этого похода в кино, за мной буквально по пятам ходить, как пришитая. Стали мы с ней встречаться. А месяца через три предложила она мне прийти к ним в гости на чай. Мне это показалось интересным. Я согласился. Купил торт и Алена повела меня к себе.

Антонина Александровна, сидя в кресле с газетой «Правда» в руках, при виде меня даже и не поднялась. Кивнула только на мое «здрасьте» и все. Алена пошла на кухню ставить чайник. Потом приходит и говорит: "Ну, мам!.. Что молчишь-то?.. Скажи что-нибудь".

— Я, уж, и не знаю даже что и говорить-то, - промолвила Антонина Александровна.
— Ну, что ты думаешь то!..
— А институт как же?..
— Все равно поступать буду...
— Куда, уж, там! А дети пойдут!..
— А ты на что?..

Вначале я даже и не допирал, о чем они. Потом стал догадываться. Она со мной говорила как-то о том, что надо бы нам с ней расписаться, а то, мол, мать ей запрещает такие связи с мужчинами. Я тогда удивился такому повороту событий, но промолчал. Не сказал ей на это ни да, ни нет, потому что таких видов на Алену у меня не было. Я вообще не до конца еще осознавал, зачем я с ней стал встречаться и трахаться. И вот теперь… Она говорит со своей матерью о нашей свадьбе как о деле решенном. Я буквально чумел ото всего этого!.. И все это ими обсуждалось так, будто меня тут рядом и не было! А мать ее даже и не взглянула на меня ни разу!..

Посидев для приличия еще какое-то время за столом и попив чаю, я встал и, извинившись, сказал, что, к сожалению, мне нужно еще в магазин успеть до обеда. Отговаривать меня никто не стал, и я пошел на выход. Алена, проводив меня до двери, в прихожей повисла на мне и стала целовать. Я хмуро отвечал ей, а она меня успокаивала:


- Ты на меня не сердишься? Я люблю тебя! А мать она ничего. Она для меня все сделает. Она еще подумает-подумает да и согласится. Вот увидишь.

Я вышел из подъезда на улицу. Жили они на первом этаже. Окно у них было открыто и мне вдруг страстно захотелось услышать продолжение их разговора. Я подошел к окну.

— Ой, мамуся, а если б ты знала какой он умный, как он много знает о музыке!.. А как он играет на гитаре, как поет!.. Он хочет пойти учиться в «Гнесинку». Он талантливый и ты зря про него так думаешь…

— Ох, уж и не знаю, что тебе сказать на это... Талантливый он! Да и что тебе в таланте-то его!.. Мать, правда, у него женщина, похоже, умная, а вот отец его... Тоже, музыкантом был когда-то, пока не спился. А уж эта, ушибленная Богом бабка его!.. Да и потом. А что у него с Веркой?

— А что?

— Как это что! Ведь он до армии-т с ней, как я понимаю, встречался!

— Ну и что! Подумаешь!

— Да не в том дело — "подумаешь"! А что если он все еще и с ней? А то и назло ей это делает. Да и ты тоже. Короче говоря, поверь мне, ничего путного изо всего этого не получится. Подождала б ты хоть с заявкой-то пока. Ну, погуляй с ним, узнай как следует, а там видно будет. У тебя с ним ничего такого еще не было?

— А чего "такого-то"? — небось, сделав наивными, и без того всегда обалденно наивно глядящие из-под кукольных ресниц глаза свои, спросила Алена. — Ты про что мам? Он хотел как-то поцеловать меня. Но только один раз, — тихо проговорила Алена и умолкла. Молчала и мать ее. — Ой, мамочка! Ну, что ты так расстраиваешься-то! — похоже, тяготясь молчанием матери, опять заговорила Алена. — Ты, прям, как маленькая у меня. Да я сама про него все знаю. Ему надо просто помочь, направить его...

— Ну, ладно! Хватит! — как бы очнувшись или выйдя вдруг из какого-то давящего ее состояния, неожиданно резко заговорила ещенетеща моя. — Я что-то тебя не пойму. Ты еще такая молодая и — замуж. Тебе что, плохо со мной живется? Имей в виду, свяжешься с ним, ни денег тебе на свадьбу не будет от меня, ни благословения родительского. Одним словом, пока учись, а женихи от тебя не уйдут. Найдем. А все эти, что по дворам да подъездам отираются, лохматуны всякие, стиляги…

— Зачем ты так говоришь! — возмутилась Алена. — Как мещанка какая-нибудь! Я читала!..

— О чем представления не имеешь, о том молчи! — оборвала ее мать. А дальше заговорила голосом для нее неестественно тихим и в интонации такой... Словно это и не она вовсе говорит, а кто-то еще один в ней. — Читала она! Книги, кино! У нас все это политика, милочка! Да и то все больше для слаборазвитых стран, для иностранцев. А вокруг есть просто жизнь, на которую все эти умности ни как не действуют. И тьма в свете светит, и свет не объемлет ее, — произнесла она что-то странное, но и в то же самое время что-то похожее на то, что по поводу веры и неверия в Бога любила говорить мне бабка моя. Ах, да, вот так кажется: “Свет и во тьме светит и тьма не объяла его”. А она: “И тьма в свете светит”. Забавно и зловеще как-то симпровизировалось это у нее!

— Таких, как этот, - продолжала она там за окном чревовещать, – не учить надо, средства только на них тратить, а принудительно от пьянства лечить, а потом в ПТУ, на стройку на какую-нибудь, в Сибирь!

«Та-ак, — констатировал я. — Это она обо мне как-то не так, не то же, что на педсовете в школе, когда мне характеристику для военкомата давали»!

А до армии еще, думал я о ней, что директриса эта, — учительница первая моя — лучше меня обалдуя и понимает как-то таких, как я. Что может она вывезти меня на дорогу чистую, ясную. И, вдруг, вспомнил я рассказ матери своей о том, какую характеристику дала на меня эта Антонина Александровна когда-то для пионерлагеря: «Семь лет. Сенсорно-пространственная ориентация в пределах возраста. Осведомленность в политико-социальных явлениях хорошая. Активен, Инициативен и т.д.".

"Ах, умолчу ль о нянюшки моей»! Ну, или, по-сегодняшнему, по-советски если, то - "учительница первая моя". Да об этой Антонине Александровне, – если рассказывать, - то это ж целый исторический роман ужасов получится. Правда, ужасов, по словам ученых историков наших, вполне естественных, а при огромности территории государства нашего и бескультурья, даже и неизбежных как бы. Но, думаю я, что ученые эти потому так говорят, что научились они этому, живя среди говорящих подобное же. Так что, хоть они и пишут книги об этом, но не их читать и слушать надо бы нам. В действительности-то у нас все еще, как и во времена оные, «истории не пишут, а вот что люди говорят». То есть, старшая сестра ее, например, Марина Александровна.

Когда-то, в тридцатые годы еще, Антонина Александровна - тогда еще просто Тоня - работала секретарем-машинисткой в прокуратуре. При этом училась она еще и в институте каком-то. Тогда же у нее, у студентки Тони и ребенок первый появился. Сын. Профессор ее вначале не хотел с ней расписываться. Говорил, что брак и семья сегодня это вообще одни предрассудки. Но потом его вызвали в партком и деликатно объяснили, что не хорошо все это как-то получается и не по-советски. Пахнет все это, мол, растлением малолетних. Профессор все осознал, понял, что семья для коммуниста это все одно что ячейка нашего будущего коммунистического общества и решил жениться.

Свадьбу они сыграли без попов, разумеется. Потому что все это опиум для народа. Но зато с парторгом института в шаферах и дружках при невесте. В глухую упившийся и как бы уже путаясь не только в жизни, но и в словах, профессор-жених называл свою невесту почему-то смешным словом штафирка. Все очень смеялись, но только не невеста. Слово это ей было не знакомо, но чудилось ей в нем что-то мерзкое. Намек какой-то. Как бы она и с шафером что ль что-то такое имела. Потом только, с помощью шафера и дружка своего свадебного — так как и он был озадачен словом этим — узнала она из словаря Даля, что штафиркой на Руси называли когда-то распутную женщину и задумалась. А вместе с парторгом так они, я думаю, и затаились даже.

Потом, когда профессора ее посадили, как врага народа, она сдала сына своего в детдом, так как не желала иметь детей от такого отца, но зато потом, когда профессора реабилитировали, она тут же и с радостью забрала его обратно. Это ведь она его родила-то. Профессор, правда, после этого знать даже ее не захотел, но дело не в том. Что она – зверь какой! Раз отец ребенка не "враг народа", значит сына теперь можно и домой взять.

Сына она растила одна. Но - мать тебе родина, отец, государство! - объясняла она всегда, пытающемуся выяснить у нее кто его папа да где он, - сыну своему, и тот замолкал всегда подавлено как раб. Ни то, что Алена, которая родилась у нее уже после. Кстати, когда я спросил у нее, почему отчество у нее не по отцу, не по профессору этому, а Сталиновна, усмехаясь, рассказала она мне, что мать зачала ее в каком-то доме ни то политпросвещения, ни то отдыха от какого-то члена - ни то профсоюза, ни то партии — и, вот, живет, теперь она с этим — Сталиновна — как с клеймом. Между прочем, и Аленой-то она была потому только, что сама так себя называла и хотела быть "как на шоколадке", а так имя у нее, — понравившееся, правда, мне, когда я увидел его в паспорте, Нинель, которое, как оказалось, было именем Вождя, повернутым только задом наперед. Ну, слушай, Нинель Сталиновна! В этом что-то есть! Потому, я думаю, Алена и была у нее как бы сама по себе и могла себе позволить не считаться ни с матерью своей, ни с обычаями какими-то там. Например, не выходить за меня замуж без материного благословления.

Но было, ужо-таки, имечко и у брата ее — Ролен! Я поначалу, знакомясь с ним, услышал его как Роллан, так как слышал такое в кино да и читал тогда уже "Кола Брюньёна" Ромэн Роллана, но оказалось, что нет — Ролен, то есть — рожден ленинцем. И он униженно почему-то как-то всегда объяснял мне, что Ролен это еще хорошо, а вот если бы назвали его Робленом. То есть, как я понял, если б его тогда назвали Робленом, то был бы это уж полный, атас! Роблен — рожден быть ленинцем! А о другом и мыслить не моги!

А квартирка у них была, доложу я вам, - хоромы! Четырехкомнатная, а потолки, окна, да и вообще — кубатура! Одна кухня только двадцать квадратов! Не то, что у нас с бабкой, хрущоба, собачья конура. Все это было у Антонины Александровны от прошлой жизни с профессором ее, конечно же, но и все же. Вот как всегда жили, да и живут до сих пор, я думаю, все эти поучающие нас морали и нравственности!

Нет, а что это было-то тогда со мной? Не понимаю. Или это я такой тупой, что не понимаю чего-то. Да мне дураку, живущему теперь уже в коммуналке, и до сих пор все еще кажется, что это я дерьмо и негодяй, а такие, как Антонина Александровна эта, какие-то недоступные для нашего разумения личности! «Бред, все это»! — думаю я теперь обо всем этом. «Правду» они все читают! Да у них, у всех этих партляйтеров, на душе своя помойка! И не у них бы нам для себя в этой жизни помощи искать.

- А что если за все то “хорошее”, что они для всех нас сделали, уделать хотя бы одного из них? Например, Антонину Александровну эту. Через Алену. Алена хочет, а мне что! У каждого свои доступные ему средства. Я не дворянин, не Дубровский какой-нибудь, у которого дворовые были, и он мог из них создать приличную банду, чтоб правду искать, - подумал однажды я.

Скажите, тоже мне мститель народный выискался, да?! А что?!

Короче говоря, решил я жениться на Алене. Вот после этого-то все и пошло и поехало. Стали мы с ней встречаться как муж и жена. Однажды, когда эта ещенетенща моя засекла нас как-то у себя дома да в своей постели и принялась бить Алену смертным боем, и чем попало, у меня на глазах, так Алена, взвыв от боли и обиды так вцепилась в лицо матери своей ногтями, что чуть было ни разорвала ей рот пальцами. Как в фильме каком-то там о фашистах, про который Алена же мне и рассказывала как-то, говоря при этом "ужас, какой ужас! прям, жить после этого не хочется!", а тут сама вдруг. И не вмешайся я, ни оттащи ее тогда от матери всю в соплях уже, в слезах и истерике, то... Я Алене потом говорю:

- Ты сума сошла! Мать она все-таки тебе!..

А она мне:

- Ничего, ничего! А иначе она и не поймет!

И верно. После этого мать ее как бы образумилась и успокоилась. Или затаилась? И стала она мне не матерью, правда еще, но уже как бы и тещей, потому что не мешала уже нам «любить» друг друга.

И все, что теперь мы делали с Аленой во время свиданий, вызывало у Алены дикий восторг и радость. Не то что, как говорила она, сидеть дома около этого умного, но деревянного ящика — телевизора — или читать какого-нибудь там Тургенева.

И вот Алена, — чего я в общем-то и добивался, — забеременела. Скажите вы мне, да причем здесь все это? Собравшись жениться на Алене, любил ли ты ее, мерзавец, при этом? Но кто мне скажет сегодня, чтоб я поверил, объяснит кто, что это такое — любовь? И почему не любил, если я постоянно хотел уже ее. А временами так, что голова даже кружилась, и страшно делалось мне. Я сам себя тогда боялся, то есть боялся, что могу изнасиловать ее, если будет она противиться мне почему-либо.