Когда я демобилизовался, то ни о какой Алене, на которой в итоге и женился, даже и не думал. Была у меня тогда Вера, которую я любил как никого теперь уже, наверное, не полюблю. Думал, вот приеду, и сразу же к ней. Она все два года писала мне такие письма!.. Говорила, что любит и очень, очень ждет меня! Правда, последние письма были какими-то непонятными. И если вначале она писала "любимый мой", "дорогой", то потом, вдруг, стала называть меня в них просто "дружище".

Как только приехал, тут же, не переодевшись даже в гражданское, побежал к Вере. Она же, открыв дверь и увидев меня, вяло проговорила только "привет" и, как бы уходя от меня, пошла в комнату. И ото всей ее фигуры, ото всего - даже от мебели - повеяло на меня таким отчуждением, что я буквально задохнулся от горя и отчаянья!..

Нет, никогда она не была для меня такою! Ну, разве что года за два до армии моей. Это тогда она была словно незрячая и как бы невидящая меня, но потом!.. Потом, когда мы с ней стали вместе, она стала беспокоиться за меня, грустить без меня, всегда искала встреч со мной. А, приклоняя свою головку мне на грудь, затихала всегда в объятиях у меня так, что у меня от радости, аж, сердце в груди переворачивалось, а на глазах слезы выступали! Вот это была жизнь! А как она меня в армию провожала! А теперь!.. Все это резануло меня как изменой.

То-то последнее письмо ее было не понятным каким-то.
«Нам в юности докучно постоянство,
И человек не ведая забот,
За быстрый взгляд и легкое убранство
Любовь свою со смехом отдает».
Писала она мне в нем.

«Видать, кто-то у нее здесь появился. Нашелся кто-то и поинтереснее меня!», - подумал я. Поговорив с ней о том о сем, решил я о своих чувствах к ней даже и не напоминать. С тем от нее и ретировался.

А вокруг была весна, друзья, радующиеся жизни, и все прочие такие удовольствия. Помнится, хватал гитару, и чертом несся догуливать юность свою. Пропивать по дворам и подъездам с чувихами и корешами своими то, что в армии на свадьбу насобирал. Бабка переживала за меня страшно.

- Хватит, хватит уж, окаянный! — говорила она мне. — Женись, пока я жива, а то, ить, исхороводишься ты здесь без меня-т, напрочь.

А я как оглох ко всем этим причитаниям ее. Приходя домой за полночь, — а то и утром, — пьяный, не раздеваясь, бормоча "гуляй рванина от рубля и выше", валился я на тахту и, укрывшись гитарой с оборванным струнами, лежал после тихо, как убитый, окруженный причитаниями бабки и своими мыслями о Вере.

А спустя какое-то время, столкнулся я с ней в магазине.

— Привет, как дела? — спросил я.

— Да какие у нас дела. Вот, матери зарплату выдали, - отвечала она, потупившись, как бы пряча себя от меня.

—Давай-ка сумки… Провожу…

— Вот, лучше эту…

— А мать как?.. — взяв у нее самую тяжелую сумку, спросил я. - Стихи все пишет?.. А ее хоть лечатают? То есть, я хотел сказать, печатают мать-то?

— Да, так... Есть несколько стихотворений. Один журналист устроил. Димыч их познакомил. Да и то за деньги, — вздохнув, ответила она и продолжила. — У матери вообще все сложно. Преподавателем ее нигде не берут… А ты видел бы, в чем она ходит?.. Я ей: «Мам! Мам»! А она как сомнамбула «не нужно мне вашего хлеба, замешанного на слезах». Она совсем уже съехавшая. Ее как-нибудь, прям, с улицы в психушку заберут! Закончу, вот, иняз, — а там видно будет. А то выйду замуж за иностранца, а после и ее заберу отсюда.


— Нет, но ты совсем уже что ль со своей мамашей этой!.. «Не нужно мне вашего хлеба, замешанного на слезах»!.. Она что, не может пойти работать… Куда-нибудь. Стихи она пишет!.. Она что, ничего больше делать не умеет?..

— Да вот, устроилась страховым агентом, а работать за нее чуть ли ни мне приходится. Ну, хоть на панель иди, как Соня Мармеладова, - сокрушалась Вера.

Вошли в подъезд. Вызвали лифт. Лицо у Веры было растерянным. Не сдержавшись, я обнял её. И сладостным чувством окатило вдруг всю мою грудь и сердце. Но Вера, вскинув на меня свои грустно-тревожные глаза, молча и медленно, стала отстраняться от меня. Подошел лифт. Шагнув в кабину лифта, она вдруг проговорила быстро-быстро: «Все. Меня больше не ищи. Не ходи ко мне. Так будет лучше для нас обоих. Прощай»! – и дверки лифта закрылись за ней как крышка гроба.

С горечью подумал я о том, что здесь мне делать нечего. И тут же на память пришло кое-что из переписки с ней, когда я был в армии. За все время моей службы в армии обменивались мы с ней взаимными заверениями в лучших чувствах друг к другу, мечтали о предстоящей встречи и о свадьбе нашей и вдруг… Где-то в конце 68-го стала она вдруг мне писать письма, как Надежда Константиновна Крупская Владимиру Ильичу в Шушенское! И все она в них о правителях наших, да о народе, который у нас терпелив, видите ли, как ишак! О «Пражской весне»! О том, что наши в Чехословакии людей танками давили! Или еще вот такое: «Если революция 1917 года, по словам Андре Бретона, явилась миру сказочным животным, меж рогов которого насилие свило себе гнездо, то в глубине глаз этого животного, для таких умников как он, сияла, видите ли, настоящая весна. И вот все пятьдесят слишком лет уже мы имеем только эту весну, которая уже смердит. А глаза этого сказочного животного смотрят уже на нас пустым взором убийцы»!

И главное, в армию она мне об этом! А! Нормально, да? Я ей, брось, мол, много ты понимаешь, у нас власть народная. Ну, то есть она как бы народу своему служит и для народа она самая подходящая. А она мне:
«И мерзко, и грустно, и подло,
И страх, что заразишься свинством,
А быдло сбивается в кодло
И счастливо скотским единством».

«Заграницу собралась бежать! — подумал я. – Но, как бабка моя говорит, хорошо там, где нас нету».

А этого журналиста я видел… Точнее, — да и важнее — слышал я его как-то. Голос его слышал. У Веры в доме!.. Поначалу я его принял даже за некоего, за кем или за чем пойти можно, но после, когда перестал слушать весь этот его высокоумный треп об искусстве и политике государства нашего и стал смотреть, то увидел я в нем нечто другое.

Нет, но не чувствовать, не понимать таких, как он!.. Ну не тянул он на Евгения Борисыча. Еблон Борисыч он был. Как в шутку называл его Димыч. А тому это и нравилось! Да его достаточно было увидеть только раз. А уж если еще и услышать при этом хохот его, его утробно-дьявольский хохот какой-то... Как бы крик в смехе. Помнится, во второй визит мой к Вере услышал я его. Веру для себя я тогда уже из сердца как бы вычеркнул, а пришел, чтоб передать что-то там Марине Александровне от Димыча. И дверь мне открыла Марина Александровна. Открыла и тут же со всем своим вниманием ко мне и с вопросами "ну-ка, ну-ка, покажись!" — повела меня на кухню. И там с разговорами о службе в армии и моих делах уселись мы с ней за вечно неприбранным столом. А из комнаты в это время был слышен разговор Веры с каким-то мужчиной. Мужской голос говорил с Верой тихо, ласково, вкрадчиво и с каким-то интимно-многозначительным оттенком в интонациях, а Вера отвечала ему голосом польщенной, но несогласной с ним девчонки. Судя по тем репликам и фразам, которые нет-нет да долетали до меня, листали они там альбом с репродукциями Огюста Ренуара и разговор у них шел о живописи этого самого Огюста Ренуара. И вдруг после каких-то там Вериных слов, мужской голос этот, как бы сбросив с себя маску нежности и ласковости, взорвался хохотом. Вот тем самым дьявольски-радостным криком в смехе, исходящим как бы из утробы смеющегося Дьявола. Внутри у меня все сжалось тогда от страха. А все что было в душе светлого, связанного с Верой, все залил, поглотил тогда этот хохот!.. До сих пор помню я это внутренней дрожью своей, душевной оторопью, заставившей меня запомнить сам хохот этот навсегда.

Помню еще, Марина Александровна вдруг замолчала и - чего я никогда за ней раньше не замечал, - перекрестилась зачем-то и пробормотала себе под нос как заклятье: «О своем я уже не заплачу, но не видеть бы мне на земле золотое клеймо неудачи на еще безмятежном челе»,

Посетовал я после Димычу на то, что ввел он этого журналюгу в дом Марины Александровны, а он мне:

- Да брось!.. Борисыч ничего мужик!.. То, что он иногда заговаривается и говорит так же, как и пишет в газетах, так это у него профессиональный бзик. Это его заносит. А так он ничего!.. Да и для Мары он приятное с полезным. Кушать поэтессам тоже надо, а она своими стихами жди еще когда заработает, а жизнь уходит. А что она в этой жизни видела, кроме кухонного стола своего.

Да, уж! Член этот от союза журналистики хоть и бывал у Марины Николаевны в доме с озабоченностью во взоре за судьбы нации, культуры и государства нашего, руками же, между тем, норовил все больше поиметь Марину Александровну, поэтессу эту. Дочь ее он тогда еще только глазами щупал, а носом, я думаю, кончал …

Димыч после моей армии вообще стал другим каким-то. Это я видел. Стал он деланно-веселым каким-то. Ну, то есть веселым-то он и раньше бывал. Иногда. А чаще - в его 30 - вылезал из него такой старик!.. Такой, что мне, знавшему его и веселым, всегда не по себе делалось... Страшно даже становилось. Как и тому, я думаю, кто в мирно-спящем обнаружил бы вдруг мертвеца. Так тяжко-задумчив и свинцово-мрачен, бывал он почему-то с самим собою до моей службы в армии. Тогда он еще юристом был, а теперь почему-то таксистом стал работать. Раньше он таких, как этот журналист, не жаловал. Будучи юристом, воспринимал он таких ну, как куклу, скажем, какую и готов был с ними общаться и понимать их, как, скажем, исполнителей своих ролей в рамках той доктрины, в коей они и были заверчены. Он мне объяснял тогда: «Жизнь в социуме еще и не к тому принудит, и будешь дело иметь и не с такими еще, как в виртуальных играх на компьютере». Я ему: «Но ведь в свой выходной-то, в свое свободное от основной работы время, при выпадении из этого спектакля, они ведь не могут уже быть людьми! На свободе, вне того спектакля, они как бы дуреют, духовно никнут, как и те умно движущиеся и даже говорящие куклы в театре, которых после спектакля кладут в ящик и они валяются там словно пьяные или наглотавшиеся наркотиков и в позах половых маньяков друг на друге»... Димыч на это тогда посмеивался надо мной, говорил: «Такова «селяви», брат. Хочешь жить, умей вертеться». Но все равно, такого, каким был, по моим понятиям, Евгений Борисович этот, Димыч раньше, я думаю, и в переднюю к себе не пустил бы, а тут познакомил, да еще говорит о нем, что он свой и так далее.

Пытался я говорить об этом же с поэтически возвышенной мамашей Веры, но, вы ж понимаете, - кто был я для нее во всех этих мудреностях, и кем она себя считала. Так что, куда уж там. И в связи с подозрениями моими насчет журналюги этого и дочери ее высмеяла она меня. Обвинила меня в патологической склонности во всем видеть только скотское. Сказала даже, что ревность, вообще, свойственна только людям малообразованным и слаборазвитым ... И все такое прочее.

«Да, похоже что это и есть та самая причина, что и мерещилась мне во всем этом охлаждении Веры ко мне! – решил тогда я. - Но Вера! Как это на нее не похоже. Что б она и с таким»...

И буквально на следующий день, после нашей встречей с Верой, увидел я на улице Марину Александровну, мать Веры. Погода в тот день была ужасная — сырая и ветряная, как на Балтике, — но я помогал бабке. Нес на себе тяжеленнейший рюкзак с капустой ну и прочими необходимейшими для здоровья витаминами. Был трезв и даже в какой-то степени горд собой и хорошо думал о себе. Шел погруженный во все эти мысли и по сторонам не смотрел. Зато бабка моя, довольная и счастливая за меня такого, шла рядом и все распиналась по каждому поводу, что вон он, мол, такой-то пошел, а вон она такая-то, и так далее. И вдруг: "Ты, глянь-ка, глянь-ка!.. Вон она твоя теща-то!", — добродушно подсмеиваясь, проговорила она.

Я посмотрел в ту сторону, куда она озорно показывала глазами. Там, прижимая к груди своей ну прямо-таки детский какой-то портфельчик, мать Веры пыталась двигаться. Она, словно это было делом всей ее жизни, напряженно и очень серьезно перебирала ногами, но ветер...

А бабка между тем распространялась, как клоун: "И-и, — говорила она, — сердешная!.. И все-то она против ветру, все-то против ветру. А вот, женисся ты на Верки ее и будешь потом вместе с ними вот так же кувыркаться".

Нет, но я на нее удивляюсь! Мать Веры она в упор за человека не принимала. Да и Веру, что была при матери своей все одно что Санчо Пансо оруженосец, она тоже ни во что не ставила. А над трупами вьетнамцев и кампучийцев, например, всяких там, фото которых газета "Правда" для нас печатала, могла она, крестясь и приговаривая при этом "спаси и помилуй нас Господи!", причитать и плакать, как над чем-то родным ей и близким! Откуда в ней это было?! Из телевизора? Тоже мне, "новая русская бабка" эпохи построения коммунизма. "Я хату оставил, ушел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», да?!".

— А ты знаешь, что без тебя здесь Веркиного отца посадили? — спросила меня бабка. — Марину его тоже чуть было ни загребли, да потом что-то, видать, передумали, отпустили.

И потом вдруг голосом, не похожим на самую себя, добавила к сказанному.

— А в 37-м брата моего... Был парторгом... Грозился кого-то там из коммунистов на чистую воду вывести... Пристрелили во время майских праздников. Револьвер в руку сунули, да и оформили как самоубийство.

Я молчал. Никогда раньше она не рассказывала мне этого. Ото всего услышанного я как омертвел. Чувствовал только, как сердце у меня заныло.

А в это время ветер!.. Казалось, он рвал Верину мать на части!..

И я вдруг вспомнил историю, рассказанную мне лифтершей дома, где жила Антонина Александровна. Рассказ этот услышал я до моей службы в армии еще, а то, о чем рассказ был, произошло в пятидесятые. Муж этой лифтерши вдруг сильно запил. И застала его однажды Антонина Александровна пьющим в «Красном уголке» со Сталиным. То есть наливал он в два стакана - стакан себе и стакан бюсту Вождя, - выпивал, а после долгих уговоров, так и не дождавшись ответа на "ты, меня уважаешь?", выпивал и стакан предназначенный Вождю. Ан. Ал. заставила лифтершу эту “пойти, куда следует" и “рассказать, кому следует", что вытворяет ее муж , а та пошла да и рассказала. Лифтерше хотелось попугать мужа, чтоб тот пить бросил, а мужику пять лет дали… Нет, ну вы посмотрите, ото всего этого распития с бюстом Вождя можно со смеху уссаться! И только! А мужику пять лет дали!

А ветер!.. Заставляя Верину мать топтаться на месте, похоже, хотел он изо всего ее рвения и устремленности в деле страхования населения от несчастных случаев, сделать цирк и посмешище. И ему это удавалось.

Потом у Димыча попытался я узнать, что же здесь произошло с отцом Веры.

— Марго говорит, что за анекдот о Хрущеве загребли его. И говорят, что все это наша «правильная Антонида» устроила, — сказал мне Димыч. — Хотя, едва ли, я думаю. На мужа своей сестры чтоб. Не знаю. Хотя, она ведь не сама по себе, а член партии. Ей промолчать, если что, — дороже обойдется, - объяснил мне Димыч.

- Нет, ну ты посмотри! - воскликнул я. - Да кто нами правит-то, в конце концов?! Дебилы и параноики или коммунисты?!

- Да я думаю, что это одно и то же, - ответил мне Димыч.