К воротам подмосковного дома отдыха одной из центральных газет подкатил крытый брезентом «УАЗ». Из глубины машины тихо и вежливо попросили пропустить их на территорию. Обычно на машинах у них не пускают, но, по словам сидящего в машине мужчины, у них были вещи, которые им надо было бы выгрузить, и сторож их впустил. Прошел час, два, пора было идти на обед, а их все не было.

Он был худощав, с нездоровым цветом лица. Здоровье у него оставляло желать лучшего. Нервы были ни к черту, да и гипертония замучила. Срывался он всегда и даже по пустякам. А потом страшно переживал из-за этого. Врачи посоветовали больше бывать на свежем воздухе. По их настоянию он и перешел из типографии издательства, где работал наборщиком в цеху, на более легкую работу. Сторожем. Временно, конечно же.

Ему здесь нравилось. Вокруг был лес, рядом речка, где под мостом жили в зарослях утки. Ночью они так тихо покрякивали перед сном, что у него после беспокойного дня душа, словно просыпалась после дурного сна, всегда оживала, и он тогда начинает слышать ее. И все это было бы хорошо, но сама работа…

При тех заборах, которые были вокруг территории дома отдыха, охранял он, ну разве что те ворота да будку, в которой сидел. А зам от него требовал: "Вы там, давайте!.. Чтоб никого!..". Легко сказать "вы там, давайте!". Да если вокруг по вечерам здесь глухомань со светящимися окнами жилых домов, казарм стройбатовцев, спорт-баз, где "человеку, измученному за день нарзаном" ну, может быть и покажут на ночь по "телику" какой-нибудь "голубой кабачок", и ладно, а тут, на территории - пляж, по вечерам кино, танцы, баб, отпущенных на волю, видимо-невидимо, бар без наценок, где Пугачиха поёт "я так хочу!", а особам, "приближенным к императору", на выходные, а то и просто на ночь за что-то там, можно и номер снять, то вы ж понимаете. Да и не пусти он их в ворота, так они тут же в ста метрах от него где-нибудь пройдут, а где подальше - и проедут! От этого сторож всегда страшно нервничал и психовал, как припадочный. На что директриса, правда, всегда, снисходительно как-то так улыбаясь, говорила сторожу: "Да что вы в самом деле!.. Вы их через ворота не пропускайте, а остальное не вашего ума дело!".

Сейчас, из-за того, что он не знал как ему поступить, он страшно нервничал. А то, что с утра он еще ничего не ел и был голоден, вообще доводило его до состояния близкому к истерике. Потоптавшись еще какое-то время возле ворот, он резко повесил замок на ворота и ушел обедать.

Однако в доме отдыха было собрание. В связи с новыми веяньями в политики партии и правительства, предстояли большие и очень важные перемены в стране и в их коллективе в частности. Всех до обеда еще, - чтоб обеспечить явку – загоняли в кинозал. На собрание приехали даже люди из самого издательства.

Много и долго говорили о производственной дисциплине. Особенно о недопустимости пьянок. Зам и директриса кипели негодованием и говорили, что теперь будет особенно строго с этим и никаких поблажек и снисхождения.

— Наказывать будем и барменш, которые продают товар на вынос, — выкладывалась директриса.

И вдруг сторож громко крикнул из зала.

- А про себя, что вы скажете?.. Вы, как теперь, тоже что ль все пить не будете? Я имею в виду - на работе!.. Извините, а в бар теперь.. Я имею в виду, знакомые всякие ваши… Их тоже теперь пускать не будем?..

Все в доме отдыха были уверены, что, перейдя сюда на работу сторожем, имел он каких-то друзей в издательстве и потому, мол, никого здесь не боялся.

Директриса, набычившись, молча смотрела в зал и едва заметно улыбалась. Да она здесь с кастелянш выросла до директора, а после прочтения книги о жизни Екатерины II, у нее, похоже, и вообще-то крышу снесло. Использовала она этот дом отдыха, как вотчину свою. Естественно же на паях с теми, кто переставлял ее по ступеням служебной лестнице от кастелянш и далее.

Другое дело зам. Он был здесь человек новый и хоть, как в песне поется, «был настоящий полковник», однако..

- Я что, я хоть сегодня брошу! – тут же, после выкрика из зала, зачастил он как мальчик. - Даю слово, что на работе я с этим делом завязываю. В таких очень уж гласных передрягах зам еще не бывал. А в суетливости этой виделось еще и желание его - работать здесь долго и счастливо.

Но, пообещавши бросить пить на работе, он вдруг осекся. Вообще-то он был здесь больше потому, что нужен был директрисе, как женщине, хоть и мечтал о большем. Он, хоть и был из военных, однако слабачёк. То ли армия так на нем сказалась, то ли просто от природы кишка у него, как и у любого «бабника», тонка была, не знаю. Да и Дон-Гуаны-то, где они сегодня? Сегодня все больше козлы похотливые всякие. Федор Павловичи Карамазовы совкового разлива! Был и этот такой же со всем остальным из этого вытекающим.

Все сидели и, глядя на все это кино, молча давились от смеха. Слушали, смотрели и чувствовали себя как в раю. Такой «стриптиз» на собрании, в присутствии людей из самого издательства!.. На душе у всех был праздник. Все про обед даже забыли.

А из зала еще кто-то поддал жару, потребовал ужесточить дисциплину в доме отдыха.

- Вот, - прокричал он, - когда-то было - за час опоздания на работу под суд отдавали! Это не гуманно может быть было, зато порядок был! Черт ли в ней в гуманности в этой!..

Приехавшие на собрание из издательства, сидели все как в рот воды набрали. Когда собрание закончилось, директриса по бумажке зачитала кого на этот раз лишат прогрессивки. Её и зама в списках, конечно же, не было, Но все о том промолчали. Сторож, усмехнувшись, тоже решил пока промолчать.

Когда он пришел на рабочее место, то около ворот его уже дожидался какой-то "Жигуль". В машине сидело трое - двое мужчин и женщина.

- Нам к директрисе, - сказала женщина.

- А кто вы? Как у нее спросить о вас? — жестко, но вежливо поинтересовался он у приехавших.

- Знакомые ее.

- Это хорошо, - отвечал он, поглаживая жиденькую бороденку свою и сверля сидящих в машине маленькими сине сверкающими глазами. - Ставьте машину на стоянку и добро пожаловать.

- Ой! А что-й-то? – удивилась женщина. -А на машине нельзя?

- А зачем? Ведь у нас здесь дом отдыха, а не автодром.

Теперь после собрания и обеда сторож был полон решимости поучаствовать в оздоровлении нравственного климата на предприятии. Готов был даже позволить себе колкую вежливость.

- Да, это конечно, но нам лучше на машине. Можно мы ей позвоним?

- Можно. Но только звонить-то нужно не директору, а отдыхающим.

- А это еще зачем?

- Ну, как же! Ведь это вы их обеспокоите-то, у них, стало быть, и разрешение спрашивать надо.

Уговорил. Поставили они машину на стоянку, а сами пошли к дому отдыха пешком. Усмехнувшись, сторож подумал о том, что директрисе его - да и заму тоже - сегодня тяжко, должно быть, придется.

Ближе к вечеру к воротам подъехала «восьмерка» вишневого цвета. Сторож, думая, что это машина их дома отдыха, совсем уже было открыл ворота, как вдруг увидел, что номера не те и нажал на кнопку «закр». «Разъездились»! – проворчал он и ушел в сторожку. Выходить на улицу не хотелось. Водитель, нехотя, вылез из машины и направился к сторожке. Он был плечист, строен, в новой бежевого цвета дубленке. Подошел к окну и, молча, даже не взглянув на то, что там и кто там, показал через стекло удостоверение, где золотом было пропечатано «Правда». Сторож неторопливо вышел и тихо, но внятно проговорил.

- Ну и что, что «Правда»? У нас здесь у всех такие есть, и для всех у нас здесь порядок одинаков. Машину на стоянку, а сами до подъезда ножками пешком. Всего-то три минуты ходу, - проговорил он, а про себя подумал: «Ну, сейчас начнет орать да приказывать».

Ан, нет. Приехавший лениво, эдак, и нехотя объяснил сторожу.

- Мне только вещи выгрузить…

Мужчина лет пятидесяти, с сединой в волосах, усы черные, толстые, сам смуглый. И весь, эдакий, чистый какой-то, весь как с иголочки. Как Иван Царевич из третьего котла!

- Ну что ж, - ответил сторож, - с вещами можно. И открыл ворота. Правда, похоже, было, что в машине сидели абсолютно пьяные девицы, но это было не его дело - люди отдыхают. А может это и были те самые вещи, которые надо было выгрузить.

Однако, заехал этот «правдист», поставил машину свою около подъезда, а сам как в воду канул. Похоже, что прилип он там к вещам тем самым. Вы ж понимаете. Такой красавец, да и джентльмен - уж это точно! Так что, выгрузил, конечно же, а после перебрал, да просушил, а после уложил их, а может быть и еще раз перебрал...

Вечером видел сторож «правдиста» этого в баре, обменялись они с ним взглядами. А сторож даже задержал на нем свой вопрошающий взгляд, но «правдист» мило так улыбнулся ему, а после уткнулся, как ни в чем не бывало, в свою чашечку с кофе. И все.

Сторож ушел к себе в сторожку. Ему стало противно, потому что, пока это он с «правдистом» культурно переглядывался, видел он как по холеному лицу этого «правдиста», как по полированной поверхности машины его, тенями, намеками пробегала наглость и деланное непонимание вопрошающих взглядов сторожа. «Ладно», – сказал сам себе сторож.- Отдыхай»!..
А ближе к ночи идут от дома отдыха к воротам пятеро. Директриса, зам и те трое, которых сторож уговорил поставить машину свою на стоянку. И все они чуть ли ни на четвереньках!.. Сторож, пока они его не заметили, ушел от греха подальше в сторожку, погасил свет. И даже лег на диван, чтоб они его не видели. Пускай, думает, идут, зачем людям душу травить. Но не тут-то было. Увидев, что свет в будке не горит, директриса тут же возмутилась.

— Вот вам, пожалуйста, работнички!

Зам даже протрезвел. И ну частить про то, что вот, мол, сторожа, дармоеды у нас, ну и так далее. Короче говоря, завелся, и стал тарабанить в дверь сторожки.

Сторож удивился такой непосредственности их, но решил молчать. Потому что отзовись - значит, спал, а так - нет и нет. Мало ли куда он мог отойти, когда у них в сторожке ни воды, ни туалета нет.

- Ладно, - многообещающе грозно сказал зам и, посмотрев на свои часы, проговорил, - завтра разберемся!

После сказанного он полез было в машину, но остановился, и все они принялись обниматься и целоваться. Прощались так горячо и долго, будто теперь они тысячу лет не увидятся. Зам сказал мужчине - тому, что остается с женщиной, - вам может ключ от моего кабинета оставить? Может, говорит, чего позвонить придется... Но тот отказался.

Машина тронулась и покатила руководителей наших домой. А эти двое, похохатывая и что-то обсуждая, упоминая при этом имена укативших на их машине директрисы и зама, прошли мимо его окошка. Мужчина, говоря, все будто невзначай клал свою руку то на плечо женщине, то на ягодицы её.

Вздохнув, сторож взглянул на часы. День на этом, похоже, закончился, и можно было выпускать собак. Предвкушая ночную тишину и покой, он выпустил собак из вольера и хотел уж было пойти в сторожку почитать немного, как со стороны пляжа заурчал мотор какой-то машины. Собаки тут же поднялись и, застонав, припустились с мертвенно-вытянутыми хвостами на шум.

И вот видит он как средь деревьев и кустов движутся на него два огня. Движутся медленно, даже торжественно как-то, потому что собаки уже там и уже работают - кружат вкруг машины и кидаются на горящие фары и катящиеся колеса. Наконец машина подъехала к воротам. «УАЗ»! Сторож подошел, открыл дверку. Машина полна винного перегара и, кажется, людей.

- Открой, - свинцово медленно ворочая языком, тихо попросил мужчина. — Пожалуйста, — все так же вежливо, как и при въезде утром, проговорил он.

- А зачем обманываешь!

- Ладна, - икнув, важно проворчал он. - Директор знает. Открывай.

Все, выжидая, замолчали. И сторож хотел уж было пойти открыть ворота да выпустить их «к чертовой матери!», как вдруг этот важный и вежливый мужчина протянул ему деньги. Пятерку.

- А это, ты, приклей себе туда, где у тебя совесть должна была бы быть! – вдруг неожиданно грубо проговорил сторож и, отойдя от машины, резко раскрыл ворота.

Машина тронулась. Проезжая мимо, из нее швырнули ему в лицо чем-то бумажным, скатанным в комок, и укатили.

Сторож ушел в будку. Но ему там не сиделось. Мысли, из-за всего происходящего вокруг него, неотвязно преследовали его. Он вышел на улицу. Сел на скамейку около ворот. Проводив машину до трассы, прибежали собаки и улеглись около его ног. Высунув языки, и тяжело дыша, они уставились своими умными глазами ему в лицо, как бы спрашивая: «А что еще нужно сделать? Ты скажи, и мы сделаем». «Почему, - вопрошал он сам себя, - зачем, ОНИ / а то, что в машине той были "бугры", ну или "бугорки" какие-то там, то есть начальники, так это и дураку было бы ясно и понятно, тем более что шофер с ними был в военной форме и сидел так, словно язык свой проглотил еще при рождении /, так вот, зачем и для кого создают ОНИ какие-то там указы, публикуют составленные ими законы и даже КОНСТИТУЦИЮ? Неужели только для нас? Ведь ОНИ-то потом приезжают и суют всем нам под нос "корки" свои с выдавленными на них символами власти - МВД, УВД, "ПРАВДА", а то и ЦК, - как свой законодательный кодекс, а то и КОНСТИТУЦИЮ свою, - а все обязаны молча пропускать их всюду. Понять, оно конечно можно, зачем им, таким нужно проехать в сторону дома отдыха именно на машине, но зачем они все это так делают»? – недоумевал он.

Ночь. До смены еще четыре часа. Тихо. В зарослях ивняка сонно покрякивает утка, ветер едва-едва, как бы в последний раз перед тем, как совсем утихнуть, лениво пробегает по ветвям лип и берез. А надо всем этим такое огромное и безучастное ко всему здесь небо с мерцающими звездами, с плывущими по нему облаками, с покоем, кажущимся отсюда таким деланным и нереальным. Настроение отвратительное. На душе, будто он свинцу наглотался… Собачки около него, как бы чуя все это, кружатся, топчутся, вскидываются на задних лапах и пытаются лизнуть его в лицо. Он их отталкивает от себя. «Да пошли вы все»! – кричит на них. Они удивленно сторонятся его и стараются держаться от него подальше. Он чувствовал, что с ним сейчас начнется истерика. Ему захотелось напиться, снять стресс, но денег у него с собой не было. «Если только пойти попросить у барменши в долг»? - подумал он. И вдруг вспомнил о брошенном в него. Подумав о том, что брошенное в него, может оказаться той самой пятеркой, которая ему сейчас ой как нужна, решил он пойти поискать её. Роясь в траве, он издевательски уговаривал себя. «Правильно, конечно, что я не взял ее у них, но, вообще-то, сейчас она могла бы мне пригодится. Тем более что теперь это было бы уже вовсе как бы и не «взял», а «нашел». Конечно. У кого «взял-то», когда их и след уже простыл, а она, брошенная, теперь все одно что потерянная кем-то». Найдя, он поднял её, разгладил и зашагал туда, где в это время еще можно было достать, - для своих, разумеется, - «капли датского короля, что от всех болезней».

Из бара он вышел через черный ход с бутылкой за пазухой и с настроением уже почти что тем, которое и требовалось для того, что бы благополучно закончить это дежурство. И вдруг на заднем дворе увидел он машину «правдиста». Усмехаясь, постоял какое-то время около нее, как бы примериваясь, а потом взял да и вывернул все четыре ниппеля из колес. «Вот так вот! – удовлетворенный пробормотал он. И пошел прочь. - А в следующий раз уделаю я его, как бог черепаху. Выбью к чертовой матери галогенные фары у его тачке. Все одно заработал-то он их на мне, «Правду» для меня печатая», - говорил он, шагая по направлению к сторожке…

И вдруг подкатила - вначале к воротам как бы, а потом профырчала на стоянку - черная "Волга" с людьми. И чувствуется там, в ней возня какая-то. Потом, вдруг, распахнулась задняя дверца и из нее - ни то выскочила, ни то выкинули ее от туда - голая баба и всеми четырьмя конечностями об асфальт. Вскочила и бежать. Из машины за ней никто не гонится, но и дверь не закрывают. Хохочут. Ржут во все свои мужские глотки. Глядя на все на это, смешно и сторожу стало: "Вот перепились! – улыбаясь, проговорил он. - Не соскучишься!". И ушел в сторожку. Налил себе еще по чуть-чуть, под огурчик. А она, дуреха, взобралась уже на одну из стоящих у него на стоянке машин и стояла там как Ника Самофракийская какая-нибудь. Ночь светлая, лунная. А она стоит на крыше машины и орет: "Караул! Люди! Насилуют!..". А в машине хохот, сидят все в пыжиковых шапках, в дубленках, ну и дверцу, конечно же, не закрывают. "На спор она что ли для них это изображает?" - весело подумал сторож.

На стоянку прибежали собаки. Те, что сидели в машине, вмиг позакрывали все дверки и ну, тоже кричать сквозь окошки: "Охрана! Эй, охрана!". Но сторож молчал, пожевывая себе сальце с хлебушком. А та, что была на крыше, опять за свое. То есть в крик. Собак, мол, боюсь, уберите собак. А из машины ей: "Так тебе дура и надо!.. Будешь знать как изображать из себя целочку!.. Взять ее!!"...

Выругавшись, сторож отошел от окна. "Замерзла, небось," – вдруг подумал он. И тут же еще: «А ведь, она может быть и не с ними вовсе, а от них, спасается как бы», - и решил выйти из сторожки на улицу.

- Охрана! Сторож! Помогите! - тут же закричала женщина.
Она, вцепившись в крышу машины, уже ни то сидела там, ни то лежала, раскинув для устойчивости руки и ноги свои.

Криво усмехаясь, сторож подошел к ней поближе и сказал.

- Чего орешь-то, шлюха! Слазь!.. И вдруг увидел на ее непьяном, оказывается, лице слезы. И такую мольбу и страдание выражало при этом лицо ее, что внутри у него вначале все сжалось, а потом задрожало от гнева.

- Вы что, подонки, здесь делаете, а! - накинулся он на тех, что сидели в машине. - Вы что делаете, а! - и он побежал в сторожку за ломом.

Когда же он выбежал на улицу, машина уже выворачивала со стоянки на дорогу, и он успел только ударить ломом по багажнику. Да так, что чуть было ни вырвал себе рук из предплечий. А женщина эта уже бежала со стоянки к нему.

Он впустил ее в сторожку, дал ей какие-то да там брюки, ботинки, пальто. А она все только плакала да приговаривай при этом: "Ой, как стыдно, как не хорошо мне! Не смотрите на меня, не надо!..".

Он вызвал ей такси по телефону, и через какое-то время она уехала. А до этого рассказывала он сторожу, что познакомилась она с ними на совещании по обмену каким-то там опытом. Зачем они все, в общем-то, и приехали, а жили при этом в гостинице, что около метро "Войковская". Приличные все вроде люди. Начальники какие-то.

О, как она плакала! Как плакала эта сорокалетняя женщина! Как девочка, которую обидели первый раз в жизни... Или так уж достала ее обида та, что, аж, до печенок?..

- Нужно на них козлов пожаловаться куда следует, - сказал ей сторож.

- Да вы что! – удивилась женщина, сморкаясь в какую-то марлевую тряпочку, - Нужно очень!
С тем и уехала.

А утром с журналом об отчетности выхода и прихода всех машин через ворота за день сдавал он сменщику смену свою в кабинете у зама. Зам у них всегда с таким напряжением во лбу своем и во взоре пролистывал этот журнал, что иной раз сторожу думалось, что, вот, сейчас еще чуть-чуть и зам проникнет наконец-то за этот стройно и дисциплинированно окружающий его частокол из написанных и напечатанных слов в журнале, И увидит не только то, что какая-то машина ушла, а какая-то пришла, но и то, что происходит вокруг нас в действительности. Но, похоже было, что где уж там заму этому, что был из бывших в употреблении, а теперь списанных на пенсию военных. Такие уважение к порядку и дисциплине, конечно же, имеют, но отчего таковых, несмотря на все их горловое рвение, у нас нет и быть не может, им неведомо. Просмотрев всю эту филькину грамоту с аккуратно выполненными записями и с вполне удовлетворяющими его подписями, зам всегда, в общем-то, расцветал и улыбался, жал руки сторожам, и те уходили творить «великую липу» для зама дальше.

Но не так было в это тяжкое от похмелья утро. Как только они со сменщиком вошли в кабинет, зам взял у них журнал с записями дежурств и, листая его, похмельно-расслабленном голосом проговорил, обращаясь к тому, который отдежурил и сдавал смену.

- А где это вы вчера около ноля часов были? В сторожке вас не было.
Сторож молчал.
- Спали? Сторож называется! – презрительно скривив рот свой, проговорил зам.

И вот если б сторож не ответил заму так, как он и ответил ему, то зам, может быть, так и остался бы в своем похмельно-расслабленном состоянии. Но сторож, пропуская свою жиденькую и длинную бороденку сквозь кулак, ответил ему раздумчиво.

- Пока еще не знаю... Но вот толи во сне, толи наяву видел я ночью этой, будто на наш дом отдыха повесили красный фонарь при входе, а вас мимо моей будки ведут. Директриса наша и еще какая-то женщина. А вы не то раненый, не то, как бычок упирающийся, не то идете, не то пятитесь, вперившись взглядом во что-то перед собой…

На какое-то мгновение в кабинете воцарилась гробовая тишина, и сторож хотел было продолжить, но зам вдруг взорвался.

- Что?! - весь как-то даже изменившись в лице, заорал он как на плацу.

- А-а, так значит, я не спал! - сразу же сориентировался сторож.

- Да какое ваше дело! Да мне вчера, может, по работе пришлось выпить! – перебил его зам. - Не паясничайте! Допустим, вы не спали, но почему вы пьяны с утра как извозчик? Почему от вас перегаром несет, как от винной бочки?!

- Перегаром, - усмехнулся сторож. - Вам-то хорошо, вы вот всегда после этого почему-то ванилином благоухаете, как кондитерский цех, ну, а от нас перегаром прет, как от винной бочки.

- Та-ак!.. Значит вы были пьяны? Пишите объяснительную!..

- Так пьяны-то были вы вчера, а я, надышавшись от вас. Да так, что и до сих пор никак не отойду. И, стало быть, тоже по работе. – усмехнулся сторож.

- Хватит, хватит, - оборвал его зам, что вы там несете! Философ тоже мне! Пишите объяснительную, а в следующий раз я вас просто выгоню по статье к чертовой матери!

И только было сторож хотел встать и выйти из кабинета, как в кабинет зама буквально ввалилась очень озабоченная директриса. А с ней тот самый «правдист». О, каким праведным гневом горели у него глаза! Какие высокие слова и тирады выдавал он в адрес сторожа. И даже сказал, что сторож этот, похоже, пьян, так как видел он его вчера вечером в баре.

- Таких, - орал он, - вообще на лесоповал отправлять надо, в Вологодскую область! Он что инвалид?! Почему он здесь работает?!

- Простите, - сказал наконец-то и сторож. – Машина была не на стоянке, и я не обязан за нее отвечать. Да и потом. А почему это вы остались ночевать у нас, если путевки у вас, как я выяснил у администратора, нет. У нас это запрещено.

«Правдист», как бы ища на стороже место куда плюнуть, принялся разглядывать его с ног до головы. А после, пошевелив усами, тихо сказал.

- А вот это, товарищ, не твое, поверь мне, собачье дело. Ты смотри там за воротами, чтоб у тебя их не унесли.

Сторож посмотрел на своих начальников. Те сидели, опустив головы, и молчали, как в рот воды набрали. И сторож, проглотив обиду, проговорил почти что побито.

- Ну, это нам понятно.

А «пострадавший» завис над ними коршуном и принялся долбить их - в основном, конечно, сторожа, - хищно, смачно. Руководители сторожа ему поддакивали. Да так, что любо дорого было посмотреть.

Но самое-то главное, ни кто из них так и не спросил у сторожа «а не видел ли он кто это ниппеля у машины вывернул»? Они просто, вместе с этим «пострадавшим», основываясь только на заявление этого непогрешимого «правдиста», лили грязь на своего подчиненного. Нет, понятно, что это сторож уделал «правдиста», но они что, знали об этом? Нет. И забавно все это было видеть.

Когда «пострадавший» «правдист» вышел, сторож молча встал, раскланялся и вышел из кабинета. А следом за ним сменщик его с журналом о приемке и сдаче смены выскочил. Да как заржет на весь холл.

- Ну, ты даешь!..
- Ладно! Хорош! Отдыхай! - остановил веселье сменщика сторож. – Пойдем отсюда!
- А объяснительную?..
- Обойдется!..
- Да он тебя уволит!

Сторож молча попрощался с ним и пошел на электричку. Идя мимо свалки, увидел он как какой-то самосвал сваливает такие дефицитные в магазинах апельсины, которые, наверное, из Египта, Алжира или Марокко. Видать, где-то они залежались в ожидании своего лучшего часа, да сгнили. И вот теперь рой сизобрюхих мух весело и радостно кружил надо всем этим, теперь уже для них, пиршеством! И он подумал: «А ведь такие тогда только и благоденствуют, когда кругом вонь и бардак. Для них это самый смак, и они от этого пользуются, питают всем этим свое синее брюшко. И попробуй кто все это у них отнять! Да они, я думаю, если б смогли, то все это огородили бы даже. Лишь бы все это не растащил кто, ни черта в этом деле не понимающий, то есть противник этой вони»…

А в электричке девочка лет 12-14!.. Входит в вагон и: «Дорогие дяди и тети, мы с мамой едим с похорон папы! Подаете, пожалуйста кто сколько можете на билет!..". И пошла по вагону. Он дал ей рубль, а сам подумал: «А что если то, что она говорит, не правда?! Что если ее украли и, побираясь, говоря о смерти отца своего, она работает на кого-то, отрабатывает хлеб свой»?!

И долго потом все это стояло у него перед глазами. Те, сизобрюхие мухи на гнилых апельсинах и лицо этой девочки. Лицо с выражением отчужденности и одиночества. Лицо не ребенка, а страшно нагруженного уже проблемами по жизни человека…