© Александр Муленко
ЕВХАРИСТИЯ

Вместо эпиграфа:

Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ин. 6:53

На перепутье дорог, поклоняясь снам,
По колено в грязи я строил храм
Вгрызался в мерзлую землю, проклиная работу,
Плавил кольца и кресты на куполов позолоту

Под черный свод потолков по вертикали стен
Взлетал звук от ударов лбов и колен.
Горят червонным золотом его купола,
Звонят в черные дни его колокола

Храм всех святых, храм всех богов
Среди голых ветвей, среди талых снегов
Вдали от всех деревень, городов и столиц,
Где хохот черных крыльев улетающих птиц

Дверные петли скрипят как зубы от злости,
А на его погосте собаки ищут кости,
А у его ворот всегда толпы нищих,
Где же еще такой храм отыщешь

И под окалиной солнца, под свинцом небес,
Как узнаешь ты, кто есть бог, а кто бес?
И что будет с тобой, когда уложишь ты
Последний камень надежды в храм своей мечты?

Храм всех огней, храм всех тревог,
Храм всех путей, храм всех дорог,
Храм чьего-то спаса на чьей-то крови,
Храм всея надежды, храм всея любви…

автор Eddie http://proza.ru/texts/2007/06/01-23.html

Глава первая. Возрождение

в которой рассказывается о подвиге отца Иннокентия, построившего на родине молитвенный дом и о причине его поджога

В захолустном городе Колчеданове Рудного района Ковыльной губернии на заре возрождения православия в девяностые годы (в начале реформ), когда сильные мира сего упали ниц перед богом, отрекаясь от коммунизма в пользу рыночной экономики, молодой священник отец Иннокентий открыл приход на улице, где прошли его детство и юность. Был построен скромный, но прочный молитвенный дом с деревянным крестом на крыше, чуть выше других построек; рядом чернели лачуги бедных. В них доживали свой век деды и старухи, «…приехавшие сюда с войны» на постоянное местожительство в сорок пятом, чтобы «поставить на ноги металлургический комбинат и обеспечить счастливое будущее детям и внукам». История этой окраины города пахла тленом: с каждого подворья тянуло плесенью - гнили заборы; накренились ветхие срубы домов и сараев. Не хрюкали свиньи, не мычали коровы - обесценились деньги… Не было мощи подняться на ноги вчерашнему металлургу, ныне пенсионеру, все его сбережения пропали прахом на склоне лет по воле правительства. Никудышный район не строился и по мере вымирания населения сносился. Засыпался коричневой пылью отходов цементного производства.
«Когда последний крестьянин окраин урбанизируется или умрёт, тут будет свалка», - решили муниципалы. Однако новое городское жильё оказалось сказкой, и зерно православия упало на «…благодатную почву», поникший народ, вдруг, ожил, оправился и потянулся за правдой к богу…
Но молитвенный дом сожгли…
Не коммунисты, не атеисты, не иудеи из синагоги – «…враги всего сущего во вселенной», и уж никак не потусторонние силы ада, ведомые дьяволом, этому бы и в голову не пришла такая глупость - опыт есть: в памяти много поджогов и смут, не даривших победы чёрту. Что же произошло?
Глава металлургического комбината был пройдоха и плут. Чтобы увековечить своё имя в памяти горожан делами божественными и избежать уголовной или иной ответственности за нецелевую растрату денежных средств, он торопился в политику – «…баллотировался во власть». Кредиторы нервно дышали в спину ускользающего директора: предприятие работало нерентабельно, долги росли, «…кризис усугублялся», когда в самой торжественной части города, у озера в парке, вырос архитектурный ансамбль – Петропавловский собор, и - началась избирательная кампания. Зазвонили колокола. Денно и нощно, меняясь, дьяки талдычили осанну Великому Спонсору, но прихожане не шли на благовест, зная, что не от чистого сердца Храм. Они по-прежнему несли свои беды в дом отца Иннокентия, за которым не ведали корысти и лжи…
Было две версии: «…ОГПН установлено, что причиной возникновения пожара могли быть поджог или неосторожное обращение с огнём. Анализируя первую версию, мы отметили, что на месте пожарища орудий и следов поджога не видно. Анализируя вторую версию, мы сделали вывод, что очаг пожара возник в молитвенном доме, открытом для всех прохожих. Возможно, что неустановленные дознанием лица, проникли в помещение дома и в результате неосторожного обращения с огнём при курении обронили горючие материалы, деревянный пол начал тлеть, а после ухода прохожих воспламенился, и молитвенный дом сгорел. Согласно диспозиции статьи 168 часть 1 УК РФ ущерб должен быть крупным, а значит, в действиях неизвестных лиц отсутствуют основания для возбуждения уголовного дела и, руководствуясь пунктом 2 части первой статей 144, 145 и 148 УПК РФ, оно закрыто», - пожарники подписали бумагу следователю, не выезжая на пепелище.
Первый шаг к возрождению веры был сладок - околпаченные «гайдарами» люди почувствовали богоподобность и прожить без церковной службы уже не могли ни дня, ни минуты. Они потянулись на новое место и скоро, скрипя зубами, признали величие Храма Спонсора. Предвыборная кампания пройдохи прошла успешно, кресло в Госдуме занято, а на расправу кредиторам остались поручители и трудолюбивые рабочие-металлурги, принявшие на себя все тяготы процедуры банкротства.

Глава вторая. Освящение Храма

в которой рассказывается об иконе, не сгоревшей во время пожара, о публичном проклятии нового Храма митрополитом, и чем это закончилось

Разбирая пожарище, отец Иннокентий нашёл икону распятия Христа-Спасителя. Покрытая огнестойкими лаками времён развитого социализма она сопротивлялась стихии и не сгорела дотла. Самодеятельный художник Иван Чумак – творец иконы когда-то работал экономистом в отделе сбыта завода хромовых соединений и в гараже у него остался нетленный запас чудодейственных красок, их выдавали сотрудникам при увольнении в счёт задолженности по зарплате. Долго лежавшие впрок, они пригодились Ивану; выброшенный из отдела на пенсию человек горько запил и стал иконописцем. Душа создавала шедевры: на продажу, на злобу дня, - в миру стало модным грешить и каяться. Спрос на его художества был велик, и однажды кто-то из подвижников веры привёл к нему мастерскую отца Иннокентия с просьбой, чтобы тот оценил и освятил самобытное творчество. Священнику понравилось, - искорка божья служила людям, они подружились с художником. Икона распятия Христа-Спасителя была нарисована накануне пожара и Рождества на ошкуренной дощечке, добытой Иваном у магазина во время упаковки товара растяпами…
- Это моя лебединая песня, - угрюмо заметил художник и обратился к батюшке по нужде: - Дай на бутылку, Святой Отец!..
Напившись «палёной» водки, он умер в заснеженном арыке у нового Храма…
Огонь покоробил икону. Краски от жара вспучились, тягучие капли вишнёвой жидкости покрыли тело Христа-Спасителя липкой коростой, икона стала рельефной.. Отец Иннокентий в недоумении потрогал у распятия живот, где художественная опухоль надулась выше всего и испугался - икона дышала.
Священник перекрестился; где-то под мышками оторвались и помчались по коже холодные капли пота; боли Христа-спасителя пронзили током всё существо - озноб и судороги передёрнули батюшку с ног и до головы.
– Обновилась икона!..
По дороге в баню, куда он перебрался после пожара на жительство, отец Иннокентий оправился от растерянности и вспомнил, что надо делать, когда живое тело получает ожоги. Чтобы облегчить муки Спасителю, он припорошил икону снегом и, словно на вату, поверху положил осколок прозрачного льда из ведра, простоявшего в тамбуре целый день; хотел вызвать «Скорую» да испугался:
- Сочтут за безумца; не поверят антихристы правде господней и отвернутся от церкви, как от калеки, просящего милостыню на хлеб, люди поклоняются сильным, а ты, о боже, распух… Я подлечу тебя и отмою… окрепну сам и построю летом храм не хуже, чем у директора комбината… Негоже людям видеть твои страдания дважды…
Ночью икона лежала на столике в сенцах, укрытая снегом, а утром случилась оттепель, какой-то циклон на время примчался с моря, снег частично растаял, рыжая водица помчалась по скатерти на пол и подпол. Отец Иннокентий поспешно подставил эмалированное ведро, потрогал икону и, убедившись, что та ещё по-прежнему дышит, поспешил в аптеку купить барсучий жир - хорошее снадобье ото всех болячек…
- Для человека его не хватит, – задумался он, разглядывая махонькую бутылочку, - но для иконы вполне…
В сенях пахло бражкой. Священник подумал, что в бане гости, кто-то из прежних его прихожан вернулся из нового храма пьяный, чтобы излить ему душу по поводу «…гадкого мироустройства» и продолжает греховничать «…в опочивальне» (до пожара такое случалось даже у алтаря), но немногая утварь покоилась на местах, и чьего-либо присутствия в доме не было. В моечной пахло лесом. Батюшка разделся, засучил рукава, вымыл по локоть руки хозяйственным мылом, чтобы не занести инфекцию в тело иконы, откупорил баночку с жиром, и вернулся в предбанник – лечить. Сладкий запах усилился. И вдруг!.. Он обнаружил, что эмалированное ведро почти до верхов наполнено алой жидкостью, источающей аромат битых ягод.
- Вино, - удивился хозяин. – Неужели из тела?
В сомнении он откинул целлофановую накидку, под которой лежала икона, и обомлел: весь снег растаял, огромная мясистая ссадина парила от головы и до ног, отовсюду из тела иконы сочилась кровь. Короста отпала и таяла в лужице, сочная, словно мякиш поджарого хлеба.
- Какое сегодня число? – священник задумался. – Я от горя совсем ослеп и забыл, что поп не должен расслабляться ни на минуту, о боге я помню, а вот о службе?.. Надо пойти на пожарище и найти обгоревший крест, починить его и поставить у входа вместе с ящиком для пожертвований на строительство нового храма.
Он взял в руки банный ковшик и, боясь неосторожно пролить хотя бы каплю чудесной влаги, зачерпнул им вина и выпил, перекрестившись: «Ух-хх!..», вафельным полотенцем нежно протёр икону, намазал её больные места толстым слоем барсучьего жира, осторожно лаская пальцами каждую клетку разбитого тела. Икона была горячей, словно ребёнок.
- В тепло бы… Да-да!... В тепло… Покуда не потянется свежей кожицей или не задеревенеет обратно… Я невнимательный попик…
В моечной он присыпал её стрептоцидом. Икона перестала пульсировать и успокоилась, кровотечение ослабло. Только из рук, пробитых гвоздями, сочились тягучие капли патоки. Мелкая мошкара, вредная (невесть откуда она зимой) проснулась и стала кружить над раной, желая причастья. Отец Иннокентий задумался. Были бы гвозди реальны, он бы их вытащил пассатижами или клещами из кожи вон и спас бы Христа-Спасителя от еретических насекомых, но гвозди составляли единое целое композиции художника и …библейской легенды. Недовольно воркуя, священник скрутил из марли толстый тампон, накрыл им ладони распятой жертвы. Потом укутал икону пуховым платком, баюкая, положил на верхнюю полку в моечной, рассудив, что самое теплое место там. Вернувшись в предбанник, подкинул в печурку дров, выпил ещё полковшика крови и уснул за столом как праведник…

На Крещение в город приехал митрополит Ковыльный и Рудный Ираклий. Узнав о причине пожара, он отказался освятить новый Храм и предал анафеме «спонсора».
- Не сурово ли, Ваше Высокопреосвященство? – испугано спросил у него настоятель храма протоиерей Серафим. – Вы не боитесь давления власти?
Своё проклятие митрополит обосновал тем, что «…церковь автокефальная», она независима от государства и слуга сатаны будет повержен в ад и проклят, какую бы он должность не занимал. Недоумённо, но одобрительно встретил народ решение митрополита.
После купания в проруби Великий Спонсор натягивал на липкое тело бельё; на лацкане пиджака алел депутатский значок. Словно рога, торчали в разные стороны клочья застывших волос. Люди ждали, что он взорвётся, как бывало на производстве при виде уснувших рабочих, и это страшило грешных. Никто не перечил директору. Ни в городе, ни «на кухне», ни на банкете не было человека смелее и решительнее, чем он. Отец Серафим не знал за кем ему прятаться, стояла тревожная тишина: «остыли» колокола, молчали певчие, вылизывая пересохшие губы. Только трамваи скрипели на повороте у храма и, удаляясь в суету запорошенных улиц, стучали по рельсам да перезванивались, словно сплетники, обсуждающие произошедший конфуз. Едва только свита митрополита уехала восвояси за ними вслед, протоиерей Серафим оправился от растерянности и закончил службу словами, что: «…все уложится и образумится, гордыня - лишь мутная пелена. Бог велик, и исцелит ослепшего, вернёт на дорогу веры».
- Конечно, вернёт!
Ледяная вода удержала от гнева бесноватую душу «спонсора», сварливый директор чинно поцеловал серебряный крест настоятеля и божественно поклялся:
- На масленицу сей Храм освятят! Я обещаю…
Через месяц его преосвященство вернулся и снял проклятие… Били колокола, стенали певчие – Крестный ход состоялся!..

Глава третья. Евхаристия

в которой митрополит навещает погорельца и рассказывает ему о встрече с патриархом

…на обратном пути он решил утешить отца Иннокентия - праведника, которого бросил в страдании без духовной поддержки наедине с разорённым приходом. Чавкая оттаявшей грязью, машина митрополита катилась по неухоженным улицам окраины: Петрова-Водкина, Джалиля, Есенина, - кто-то, глумясь, назвал их так в честь великомучеников культуры.
- Этот квартал предназначен на снос, – заметил диакон-водитель митрополита Мурад Амманазаров. Его преосвященство насторожился и спросил:
- Ты это к чему говоришь, Мурад?
- А к тому, что наша культура ныне убоже сих улиц… Знают ли тут Джалиля? Более Черномырдина-Жириновского: «Иван, запахни душу!». Гаеры русской сцены Шифрин, Петросян и Задорнов – волнуют умы народа… Шуты королевской гильдии. Душа моя настежь: и богу, и людям!..
На улице Шостаковича машина забуксовала и заглохла.
– Хотели как лучше, а получилось, как всегда!
Шофёр смачно выругался: «Прости меня, господи!» и, переобувшись в резиновые сапоги, подался искать причину аварии. Оставив его один на один с машиной, Его Высокопреосвященство пешим отправился в молитвенный дом отца Иннокентия. Словно светская барышня, перебирая нарядами, он медленно двигался по грязной дороге - красной и липкой; ветра, прижимаясь к земле, загибали сюда дымы мартеновского цеха, тяжёлый шлам осыпался и разносился ботинками по посёлку; снег от этого таял, рыжая масса обволакивала всякую яму, канаву, кювет…
На одном из дворов он увидел мальчика лет семи. Тот увлечённо возился со старым щербатым снеговиком, подмазывая растаявшие места мокрым снегом, стараясь продлить ему жизнь. Фас у скульптуры был заурядный, вместо морковки торчала палка, но рвение ваятеля-мальчишки не уступало безумству великих мэтров. Варежки промокли насквозь. Он шмыгал носом, скрывая насморк, и после каждого мазка снега тряс руками, чтобы холодная вода выкатывалась из рукавов. Выжимая варежки, дул на руки и снова лепил.
- Ты зачем это делаешь? – спросил у него митрополит. – Растает…
- Ночью будет мороз – окрепнет, - заметил мальчик. - Почему у нас не проводят выставки снеговиков?
- Не приставай к батюшке, - закричала на него матушка из избы. – Быстро марш на колонку - воду носить. Мне стирать завтра нечем!
- Отстань, мамка! Я его не пытаю, он сам… Завтра и принесу. Зима кончается, мне важен снеговик…
- Вы что-то хотели, Святой Отец?
- Как мне найти пожарище настоятеля Иннокентия? Вы знаете?..
- А кто же его не знает?.. Идите вот здесь, - она показала в проулок и пояснила, - прямо по Сакко и Ванцетти на Старокладбищенскую…
- Так называется улица? – удивился митрополит.
- Была когда-то Кладбищенская, а ныне тесно на старом кладбище - хоронят вон там.
Женщина показала рукой в бескрайнюю степь, где среди талого снега и торчавшей повсюду старой полыни полуметрового роста, чернели многочисленные оградки усопших.

Обугленный крест стоял возле бани, словно колонна, подпирающая карниз. Около него находился ящик для денежных приношений на восстановление молитвенного дома. Обитый красной материей, он скорее отталкивал благополучных прохожих, как «отталкивают» нищие, просящие милостыню на хлеб. Люди робко заглядывали на двор, где не было праздника…
- Как будто кто умер, - ассоциировалось в мозгу у священника. Но крёстным знамением он прогнал эту жестокую мысль и поклонился жилищу.

В бане же у отца Иннокентия было празднично. Батюшка встретил митрополита навеселе: глаза блестели. На подоконнике («Подальше от печки», - заметил вошедший) стояло эмалированное ведро. Рядом с ним на тарелке лежали мякиш чёрного хлеба, два солёных огурца и старая мятая луковица, отдавшая себя новой жизни, из неё словно стрелы Амура торчали зелёные стебельки, пахло выпивкой…
- Трапезничаешь? – заметил митрополит.
- Служу господу, Ваше Преосвященство… В стакан вам или в братину? – вопросил отец Иннокентий у гостя, приглашая за стол. - Выпить на масленицу не грех.
- Не возбраняется – праздник, - согласился митрополит и показал пядью пальцев, сколько ему налить, - самую, самую малость, - увидев ответное участливое движение настоятеля, добавил: - да не в стакан мне, а в ковшик…
Приняв из рук у попа братину, митрополит её окрестил три раза и осушил:
- Изойди, сатана, отсюда вон, исчезни через окошко. Фу отсюда, фу, фу!..
- Хорошая чача, - выдохнул он остатки «мерзкого духа» на потолок, - и, повторяя крестное знамение над головой, защитился от наваждения. – Прочь, лукавый!.. Это должно быть из нового урожая?.. Не из винограда ли Святого монаха-отшельника Афанасия из Коровьего умёта, что передал тебе черенки два года назад с моим подъячим?
- Теперь и я отшельник. В бане, как в келье; сгорел виноград…
- Ты это брось - не последняя церковь…
- Люди проходят мимо, словно чума на подворье: ни пожертвований, ни рук для помощи…
- Бедность и есть чума, а деньги – воздух. Каждый боится за дом, за свою работу, за свой приход… Налей-ка ещё!..
Его Преосвященство долго разглядывал дно братины, смакуя душу, потом единожды перекрестился и, протяжно дунув, словно на чай, выпил до дна.
- Был я у патриарха, отец Иннокентий… - сказал он, вытирая усы и бороду. - Старик поинтересовался у меня: нет ли среди нас заговора против Храма, неосторожно покинутого мною на Рождество. Я ответил, что нет. «Был звонок от премьера, поставившего на ноги не один храм…». Тут он многозначительно посмотрел в мою душу: «Между прочим, в твоей епархии, отец Ираклий, премьер оттуда родом. До него дошли слухи, что «…церковь отделена от государства»». «Да, я это говорил у Храма». «Да разве же наше новое государство глумится над верой, как это делали в прошлом большевики?.. Что за анафема?.. Почему сия церковь тобою проклята?.. В чём повинны настоятели Серафим и Спонсор?». В оправдание я рассказал патриарху, всё, что думаю о тебе отец Иннокентий, и о Спонсоре. «Сей подвиг значителен», - заметил он про тебя и добавил, что читал документы по поводу поджога: «Милиции надо верить». Я возразил, но в моём упрямстве патриарх увидел гордыню… И заметил о загадочной смерти священника в соседней епархии, где тот неосторожно попросил у господа помощи рабочим-акционерам, не желающим уступить комбинат новому собственнику: «…пошел купаться на пруд, а сердечко… не выдержало - утонул… Труп нашли… вся голова и шея сзади якобы сплошной кровоподтек, ногти на руках сорваны - вроде бы его пытали и убили … Работал судмедэксперт… Результат очень профессиональным получился, его донесли до публики. Человек плыл, пруд довольно большой, метров сорок. Глубина два метра. Ветер дул, волна... Сердце не выдержало… Он задыхался, но еще карабкался по берегу, срывая ногти. А когда обессилел - его било о прибрежный камень головой и затылком. Отсюда гематома на трупе… а не от бандитских пыток. Всякие общественники шумели, обвиняли… три раза уголовное дело возбуждали - результат тот же. Умер от приступа». «Может быть, ты устал от жизни, отец Ираклий?». Ты слышишь меня, Иннокентий?
- Да, Ваше Преосвященство…
- Выпьем ещё?.. Стало мне боязно: расстрижёт, отлучит от церкви, оставит без митрополии.
- Да разве же это можно? Бог не позволит… На страшном суде всё сокрытое станет явным…
- Возможно… - перебил митрополит. – Всё возможно: люди годами пишут, и молят, и ждут правосудия. Но даже в Брюссель не доходят их молитвы и жалобы… А до бога? Видано не видано: Джордано Бруно, Ульянов-Ленин, Галилео Галилей, Коперник, иные еретики и не еретики вовсе, старообрядцы и бунтари… ещё не оправданы… У кого из архангелов их бессрочные жалобы - поди отыщи, в каких музыкальных архивах хранятся их молитвы, лови мелодию – вселенная вечна! Не в раю, а преисподней томятся наши души, словно в СИЗО… И Спаситель две тысячи лет не желает к отцу без очереди, вдыхая миазмы заблудших - совесть не позволяет! А вокруг только космос: холодно, мерзко. Святой дух со скоростью света носится рядом, как отмороженный - греется… Ты не спорь. Это не ересь!.. Какая-то новая сила выворачивает наизнанку понятия о добре и зле, выдавая его как благо. Бессовестный спонсор командует церковью, а я его «менеджер», словно мальчишка на побегушках, шамкая, отпускаю грехи и прощаю злодеев. «Это по-христиански», - сказал патриарх. Освяти его Храм, а на пасху заложим церковь для Иннокентия в лагере для осужденных… Ты ещё не спишь?
- Слушаю, Ваше Преосвященство!..
- Неприкаянные и забытые богом узники ждут причащения к вере и желают раскаяться: убийцы, насильники, людоеды… Есть новый Спонсор… Ты знаешь кто?..
- Не знаю, Святой отец
- Самый могучий дьявол на свете! Наркобарон! Тысячи, да что там тысячи, миллионы душ погублено им и не видно исхода… И не будет исхода!..
- Ещё полковшика, Ваше Преосвященство?…
- Чего полковшика?
- Крови господней?
- Ча-ачи?.. Я вижу, - она не кончается, словно источник...
- Завтра иссякнет…
– Сорок градусов?..
- Сорок два…
- Ты измерил?..
- Это температура тела во время агонии, Ваше Преосвященство, есть у меня икона…

Она висела в моечной над чаном, сочилась кровью.
- Можно потрогать?
Его Высокопреосвященство достал из кармана очки и замер, разглядывая, как судорожно задыхается на кресте человек, как бьётся капель из его пробитых гвоздями рук, как дрожит мошкара, касаясь сладкой поверхности патоки. Вдруг, словно на центрифуге, распятие завертелось, и пьяный митрополит увидел старый анатомический рисунок Леонардо да Винчи с пропорциями человека - в глазах двоилось: четыре руки и ноги иконы порхали, словно крылья у бабочки, расплёскивая по моечной искры крови. Голова у священника закружилась, колени затряслись, он упал перед чаном и начал неистово молиться, отмахиваясь от тошнотворного видения казни, как от ноши не по плечу…
- Достал лукавый!.. Да святится имя твоё, о, Господи!.. Что же это?
- Кагор, но гнойный, - трезво ответил ему хозяин и обмакнул указательный палец в самую гущу жидкости; та уже начинала чернеть, покрываясь корочкой, как пенкою молоко. Накрутив её около пальца, он подал митрополиту. - Плоть и кровь Иисуса преосуществляются в хлеб и вино: «…если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Его Крови, то не будете иметь в себе жизни». Время от времени я кидаю эту терпкую патоку, как закваску, в иной чан - с дрожжами и неосвященной водой и грею над печью, перегоняя пары через змеевик.
- Евхаристия, - удивился митрополит, целуя окровавленные пальцы.
Он попробовал встать с колен, но не смог.
- Да поставил же ты меня каком кверху перед фактом существования, о, господи, за ересь мою – не подняться, не разогнуться.
Словно упаренный, пьяный священник выполз в предбанник к открытой двери «…на воздух», откуда тянуло свежей весенней гнилостью захолустья, и уснул на полу, болезненно посвистывая на всклоченную мокрую бороду…

Глава четвёртая. В геене огненной

в которой рассказывается о болезненных грёзах митрополита в ночь перед Великим постом.

Чёрно-вишнёвые силы ползли по миру, как лава недремлющего вулкана. Его Преосвященство знал, что если подняться на ноги и найти бурлящую скважину крови, через которую та вытекает из недр и каменеет, съедая почву, медленно превращаясь в холодный базальт, лечь тампоном на рану, если надо на целый час, а то и на два - жизнь не покинет Землю. Тучи разверзнутся, и наступит утро. Но не было воли двигаться к светлому этому дню навстречу. Эйфория самоубийцы держала греховное тело ниц перед кармой…
- Молился, отшельничал, принял обет безбрачия, готовился к подвигу, чтобы взойти на крест, а оказался в геенне огненной.
Два могучих архангела наклонились над ним, взяли под руки, унесли от ползущей опасности в сторону и положили на что-то мягкое, чёрное, обволакивающее теплом.
- Ветер переменился, - сказал один из них до боли знакомым голосом отца диакона Мурада Амманазарова, который остался возиться с машиной на улице Шостаковича. С прокопченного сажей облака Его Преосвященство увидел её в кювете, застрявшую в глине по самую ось.
- Сначала марьяжил с мартена рыжий, а ныне чёрный, потянуло вонючей гарью с помойки – заразу жгут… В аду вы живёте, отец Иннокентий.
- Покупал я как-то кирпич, - также издалека из потустороннего мира митрополиту послышался ответный голос священника, у которого он гостил, - рядом коксохимические батареи, рабочие чёрные словно смоль, черти бесхвостые - ни дать ни взять, только пожелтевшие зубы, и глаза сверкают добрым светом, отовариваются в столовой пирожками и требухой, а запахи рядом: несъедобные, тошнотворные, тяжёлые, серные запахи. В воздухе пепел кружится, графит, яды металлургии - завихрения ада, не продохнуть…
- Это облако кармы, - догадался митрополит, ощупывая вокруг себя сухие ткани, через которые лезли наружу колючие перья птиц. – Мой воронок по назначению прямо в пекло, как в годы репрессий (так вот оно как это было на самом деле!): без соборования, без отпевания, безо всякой документации. Пропал себе без вести на склоне лет в дремучей вере и нет никакой надежды на реабилитацию, на достойную жизнь после смерти на том и на этом свете. Каторжный труд за талоны на мякиш со сковородки, пропитанной потом и салом грешников, не выбиравших при жизни постную пищу - рабство у сатаны!
- Как-то на блюминге в огненной яме, где слябы разогревают прежде, чем начать их катать по валкам прокатного стана, случилась беда… Бес попутал рабочего… Да не простого рабочего, а святого рабочего, - голос отца Иннокентия был уже где-то рядом. – Ваше преосвященство, стошнит, задохнётесь… - могучие руки снова подняли его над миром и перевернули на правый бок, – надо поставить тазик…
- Может быть вызвать «Скорую помощь», отец Иннокентий?
- Увязнет в грязи, как и вы, Мурад. Пешими наши ангелы добираться не умеют…
- Кома у батюшки…
- Дал я ему глюкозы…
Его Преосвященство услышал шелест воды и бряцание вёсел. Вперяясь глазами в землю, что лежала под ним, он увидел озеро, рябившее блёстками жёлтого света. Большая луна дрожала посередине, как лодка, под самым носом священника, выкрашенная зачем-то алюминиевой пудрой.
- И что же рабочий? – спросил Мурад.
- Есть у нас на центральной площади, около горсовета, иконостас. Это традиция старых застойных времён социализма, лучшие дети Отчизны болели за государственное добро. Этот самый рабочий полжизни висел на Доске почёта. И поныне иная совесть протестует против неправды. А тут, из-под носа у человека целый контейнер огнеупорного кирпича сорвался в огонь и рассыпался в алой яме. Новый кирпич воровали все, кто строился: от начальника цеха и выше, половина его не доходила до производства. Она оставалась за пределами комбината и шла на дачи... А ячейки перекладывали, используя обгоревший кирпич вперемежку с оставшимся – целым, один к одному. В нарушение всех технологий работа шла. И всё же дефицит огнеупорного материала ощущался остро. Кладку тогда вели в соседней ячейке, нужно было её закончить - из носа кровь. Обезумевший бригадир одел на себя двое суконных брюк, две куртки – одна размером больше другой, взял «ватчики» – это толстые рукавицы и бросился в пекло. Собрал на контейнер рассыпавшийся кирпич, перестропил его как положено и вынырнул победителем по расплавленной лестнице…
- Слава богу, - сказал Мурад.
- Тридцать процентов ожога тела стоил ему этот подвиг… Создали комиссию по расследованию несчастного случая на производстве, и Спонсор решил не оплачивать больничный, потому что ответственные работники – «комиссары» увидели грубейшее нарушение техники безопасности в самодеятельности рабочего… Три недели несчастный лежал под капельницей в больнице, а я молился как мог: и денно, и нощно…
- Дошла до бога молитва?..
- Дошла, Мурад! Спустя полгода рабочий умер, так и не дождавшись пособия по инвалидности…
- Царство ему небесное!.. А я-то думаю: почему в Храме, освящённом сегодня, пахнет сгоревшим сукном и серой. Есть притча о том, как разбойник на обретённые душегубством деньги построил церковь во спасение своей души. Однако во время службы в ней было холодно и пахло как в морге…

Глава пятая. Вещий сон

в которой рассказывается о том, как диакон-водитель митрополита Мурад одолел нечистую силу и выиграл пари у Спонсора

С криками петуха огненные кошмары исчезли. Жар у митрополита сошёл, и потоки первого нежного света явили добрые грёзы. Облако не было чёрным, лава потрескалась и покрылась цветами, худенькие гвоздики и васильки порвали камень – вулкан оказался мартеновским цехом. На месте служебной машины стоял шикарный автобус «Вольво», и это был его автобус – митрополита Ковыльной и Рудной епархии. Верный ему водитель поднялся за руль и поехал, поплыл, успешно вращая колёсами, по красно-коричневой жиже улицы Шостаковича, словно пароход в историческом фильме, и уже выруливал на улицу Сакко и Ванцетти, сладко сигналя маленькому скульптору, которого матушка ни свет ни заря, а выгнала за водой. Кто-то осторожно положил салфетку на лоб, вытирая насухо пот ночного страдания, некровожадно коснулся пальцами сонной артерии.
- Жив курилка…
Его преосвященство открыл глаза. Навстречу ему сияло небритое, но родное лицо Мурада Амманазарова, его растянутая улыбка. Скулы у того распухли, у глаз лежали тампоны, приклеенные лейкопластырем. Из-под изорванной рясы-робы выглядывала душа человека - пожелтевшая тельняшка, с которой диакон-водитель, в прошлом моряк Черноморского флота, не расставался ни на минуту и прел во время аварий в дороге….
- Я видел божественный сон, Мурад: что мой походный рыдван обновился и стал шикарным автобусом, в котором сегодня путешествует по свету футбольная команда Спонсора.
Мурад рассмеялся:
- Это был вещий сон, Ваше Преосвященство, - и рассказал, что случилось ночью в последний день масленицы в канун Великого поста.
Стемнело. По улице Шостаковича двигался длинный кортеж иномарок. Около машины священника они остановились и стали сигналить. Рёв рос, а Мурад виновато стоял перед ними, словно схалтуривший «под фанеру» певец, неожиданно пойманный зрителями врасплох. Освещённый фарами дальнего света, щурясь до слёз, он разводил руками, прося о помощи. Двери передних иномарок распахнулись и чёрные люди – тьма-тьмущая, каждый на голову выше Мурада, вышли навстречу и, чавкая лакированными ботинками по грязи, целеустремлённо направились к машине митрополита: «Прочь с дороги автокефальный! Наш дом Россия!», подняли её на воздух и выбросили в ржавый арык, служивший кюветом. Машина хрустнула и согнулась. Она лежала на склоне ямы, словно калека, в неестественной позе, роняя, как слёзы, бисер из лобового стекла. Во рту пересохло, священник хотел прочитать молитву смирения, но её слова застряли в горле, вместо бога он вспомнил Аллаха и бесы толкнули его навстречу нахалам. Старая рабочая ряса треснула на груди, обнажая вторую сущность священника – его тельняшку. Первый мерзавец в парадном костюме согнулся напополам, сражённый тяжёлым ударом в корпус, следующего он поразил апперкотом в нижнюю челюсть. Задыхаясь от боли, тот упал как подкошенный, крикнув проклятие женщине, «…породившей татарина», и только третьему наёмнику удалось блокировать атаку священника. Словно крылья, вспорхнули и хлопнули двери других машин. Группируясь для ближнего боя с бесом в лице рассвирепевшего Мурада, к месту побоища спешили другие головорезы-чернорубашечники, но правильные молитвы были напрочь забыты диаконом. Ряса мешала драться. Его одолели и, словно в мешке, спеленованого и слабого, разбитого в кровь, швырнули под ноги Спонсору.
«Остолопы! – взвинтился тот, опознав священника. – Это же дьяк митрополита Ираклия, освятившего Храм», - и вспыхнув вишнёвым цветом, словно изложница со сталью, он начал наотмашь хлестать по лицам всех своих незадачливых холуёв, грозя им от имени избирателей «…низложить их полномочия на государственной службе».
«Уволю вас к богу в рай!», – ругался директор.
Мурад освободился от рваной рясы, окреп и тоже принялся лупцевать по мордасам остолбеневших налётчиков. Те стояли растерянные и беспомощные, как на допросе в милиции, закрывая свои стыдливые лица ладонями, массируя синяки. После каждого удачного удара Мурад назидательно приговаривал: «Сельский мулла умнее простого татарина. Твой дом Россия? Мой дом Россия! Изыди, сатана, из рожи холуйской. Живите свято: от души, а не денег, не покушаясь на веру, храня добро». Когда кулаки у бьющих распухли, они остыли и остепенились.
«А ты не промах, Святой Отец!», – похвалил его Спонсор, задыхаясь от бешеной драки.
«Машину жалко, - сиповато ответил ему Мурад, высмаркивая из носа густую чёрную слизь. – Хрустнула, как живая».
- Где же она теперь? – поинтересовался митрополит, заглядывая в эмалированное ведро, откуда вчера ковшиками пил кровь Иисуса, но было сухо. В бане отца Иннокентия ничто не напоминало о недавней оргии.
- Здесь была чача?..
- Что вы, что вы - Великий пост. Не дело думать о грешном. С Вашим Преосвященством случилась кома, горячка; всю ночь вы пеклись об иконе, сочившейся кровью, и каялись в освящении нового Храма… - заметил отец Иннокентий. – Вы были на грани смерти.
- А мне показалось, что я был пьян...
- Совершенно трезвы…
- А нашу машину, Святой Отец, - продолжил водитель, - отнесли на станцию техобслуживания. Хлюпая разбитыми сопатками, люди Спонсора шли по городу – высший класс, перепачканные с ног и до головы ржавой слякотью захолустья. Кое-чьи лакированные штиблеты и доныне остались в грязи именитых улиц. На прощание Спонсор поклялся, что утром наша машина будет в исправности, а иначе - подарит новый автобус «Вольво», что вам приснился, в качестве «…морального и материального ущерба религии». Мы ударили по рукам, и я думаю, что сегодня вернёмся домой на автобусе…
- Значит, на самом деле не было никакой иконы? - удручённо вздыхал, ослабший за праздник, митрополит Ковыльный и Рудный на свежем воздухе, ведомый под руки диаконом-водителем в наскоро заштопанной и пропитанной машинным маслом рясе.
- Да нет же, не было, Ваше Преосвященство…. Я же всю ночь был рядом с вами и молился за вас: узнал бы про чачу…
Они, спотыкаясь, шли по Старокладбищенской улице на улицу Сакко и Ванцетти, обходя глубокие лужи, утаптывая подмёрзшую за ночь грязь. На пути им повстречался мальчишка-скульптор, носивший воду с колонки. Ведро, ударяясь о ногу, дрожало, вода выплёскивалась наружу, мочила брюки и было слышно, как хлюпали в сапогах у мальчишки подмоченные носки.
- Мамка достала, – сказал он служителям церкви, - а мой снеговик упал.
Увидев заклеенное пластырем лицо отца Мурада, юный художник расцвёл и забыл про домашние неурядицы.
- Вы здорово дрались – я видел! - он свободной рукой провёл в воздухе воображаемый апперкот, которым Мурад опрокидывал ночью в грязь нечистую силу Спонсора. - Пойду в монахи…
- Дай мне водицы, – попросил митрополит. Руки дрожали, ледяная струя бежала за пазуху. Напившись, его преосвященство, отряхивая фелонь, заметил на ней пятно закипевшей крови - тёмно-коричневое и твёрдое, словно тонко раскатанная пастила; сладкое на язык…
- Это не вещий сон, а чача. Ты меня обманул, Мурад…
- Да, нет же! – не согласился тот, - новый автобус «Вольво» стоял на месте, где вчера чернела в грязи поломанная машина.
- А откуда же ты узнал, что пари твоё?.. – удивился митрополит.
- Вы невнимательны, Ваше Преосвященство. Я уже говорил, что погнута ось, поломаны двери. Это не челюсть и не ключица: ни шину поставить, ни спицу не завести – до свадьбы не заживёт, а до утра и подавно.
Он трижды перекрестился и добавил:
- Душу себе отвёл на праздники, мордуя вандалов…
- Нареку я тебя не Мурадом, а Иваном
- За что это, Батюшка?
- За верную службу.
- Какой же я вам, батюшка, Иван-то? Татарское рыло…
- Честное рыло!.. Не спорь!.. И смири гордыню… Ныне Великий пост!
Уезжая из города, отцы остановились около подворья женщины, на котором лежал поверженный снеговик. Та отчитывала мальчишку за то, что тот принёс полведра воды: «Обленился вредный!», а он кричал ей в ответ на это, что «…батюшка много выпил».

7 ноября 2007 года

В этом сочинении мною использованы фрагменты из интервью Олега Дерипаски Николаю Асмолову: http://www.tr.rkrp-rpk.ru/get.php?1577
Отписка из милиции в отказе возбудить уголовное дело по факту поджога.
Знаменитая фраза Виктора Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда»