Она живёт в городе, где холодная весна незаметно становится слякотной осенью. Потом настаёт зима с неизбежными холодами и инеем на берёзах. Говорят, там бывает лето. Не знаю, я ни разу не видела.

В центре города огромное здание Дворянского собрания: облупленные стены цвета драконьей крови, битая лепнина, пустые ниши, из которых уже почти сто лет как исчезли аллегорические статуи. Перед фасадом – Ленин, маленький уродец, выкрашенный серебрянкой с головы до пят, указывает рукой на крепостной вал, из-за которого высовываются обветшалые кровли монастыря с назидательно вскинутыми к небу крестами.

От Дворянского собрания тянется аллея огромных тополей с мощными корявыми стволами, и заканчивается у местного театра, тоже очень старого, времён гастролирующих провинциальных знаменитостей, прототипов Счастливцевых и Несчастливцевых.

Когда-то театр имел уникальную акустику, шёлковую обивку на стенах и полукруглое венецианское окно в мансарде, где был малый репетиционный зал. А однажды ночью, устало вздохнув, он вдруг сложил все свои перекрытия и перестал быть. А устоявший фасад - не в счёт, мало ли в городе таких фасадов.

Ей уже много лет нравится там жить. Я много лет пытаюсь понять, и иногда кажется, что почти понимаю. Иногда.

Когда-то в другом городе мы ехали от Московского вокзала на десятом трамвае. Был дождь. Мимо скользила мрачная декорация из мокрых серых домов с потрескавшейся штукатуркой, мелькали мокрые лица кариатид с оскорбленно сжатыми губами, провода, арки, мокрые кошки на мокром асфальте. Ей было страшно, а я не понимала, как я теперь объясню ей, что здесь бывает солнце. Но ничего объяснять не пришлось: вечером случился лимонно-розовый закат, а утром - ветер на голубом заливе и белоснежные клинышки парусов.

Потом она хотела там жить, но стала жить в городе, который только тем и похож на этот, что есть в нём здание Дворянского собрания и рухнувший театр с классическим фасадом.


Она говорит: давай сходим к Кимам, это близко, через два дома.
Мне всё равно, можно и сходить.

Ким – русский кореец, православный до благолепия во взоре, поёт на клиросе и занимается живописью. Не иконописью, а вполне светской романтической живописью: цветы, лошади, женщины.

У Кима замечательно красивая дочка - смуглая барышня восьми лет, с прямыми ресницами и строгими чёрными косами, заплетёнными над ушами. Слово «папа» она произносит особенно, как будто всегда с большой буквы, а «мама» - запросто:

- Мам! К тебе тётя Марина.

И возникает чудесная Люба. Чудесная-расчудесная: тоже вся в косах, только русых, голубоглазая, улыбчивая. Разговаривает так тихо и торопливо, точно утешает. Она экскурсовод в здешнем монастыре, историк.

Говорят о грядущей выставке:

- Люба, как ты думаешь, а могут икону на выставке сглазить?

Я молча стою рядом, но моё второе я потрясённо садится на пол.

- Сглазить… Ты знаешь, наверное, нет. Всё-таки нет, потому что через стекло сглазить нельзя, это же барьер.
- А может надо что-то…

Они всерьёз обсуждают методы защиты от сглаза, я тупо присутствую.

- Не обращай внимания, - это они на выражение моего лица, - всё нормально, это провинция, - обе улыбаются.

Тогда, в Питере, мы страшно испугались экскурсовода в Петропавловке. Он был болезненно-надменным, вместо шеи у него был клетчатый бант, а шеи не было совсем, и сам он был похож на Человека-невидимку, которого только затем и одели и накрасили, чтобы он стал хоть сколько-нибудь осязаемым. Он делал брезгливый жест двумя пальцами, приглашая следовать за ним, а мы в панике отпрыгивали в сторону и давились беззвучным смехом, спрятавшись за колонной.
Позже, когда мы случайно наткнувшись на него где-то на Лиговке, она строго погрозила ему пальцем:

- И не вздумайте за нами следить!

А он изумлённо оглядел сквозь двояковыпуклые линзы очков наглую джинсовую девчонку в кудряшках и бодро зашагал дальше с грацией тростевой куклы.

Пишем:

« …я купила книгу, которую ты просила, могу выслать, если хочешь»
«…высылать не надо, нам желательно прочитать её после поста, поэтому пусть побудет у тебя, а потом, даст Бог…»