Начало марта – неожиданный холод. Самое нелюбимое время дня – утро. Можно было бы ещё полежать в мой свободный день, но я записалась к зубному врачу. Вот уже неделю, как ноет коренной зуб.
– В мой свободный день, вместо того, чтобы писать гениальные стихи на гениальном языке, я должна идти к зубному врачу, – бурчу я, накрывая с утра на стол.
– Зуб болит? – спрашивает муж.
– Наверное, кариес.… Болит от холодного, горячего и от сладкого.
– В нашем возрасте неприлично иметь кариес, – это у него шутки такие. – Прилично иметь дорогие протезы.
– Ты бы лучше работала поспокойнее, а не изображала из себя мать Терезу, было бы всем лучше, и зубы не болели бы.
«Умник», – думаю я, но отвечать лень.
– Да, ещё голосование, –продолжаю я, – раньше я никогда не голосовала.
– Попробуй только, – вступает дочь, – женщины Голландии веками боролись за право голоса…
– Я не женщина Голландии, мне ваше голосование не нужно – говорю я.
– Нам твой голос нужен, – говорит моя четырнадцатилетняя дочь, – и не за «Демократов шестьдесят шестого», как в прошлый раз, а за «Зелёных», – может они, наконец, запретят ездить и засорять воздух такому антиквариату, как у тебя.
И не забудь: сегодня поэтическое ревю в школе, поучишься, как НАДО писать стихи. Кстати, выбрали стих Рико про Вивиану, он будет для всей школы читать. Вивиана уже две ночи не спит. Он ей совсем не нравится.
– Стих?
– Нет, Рико.

Зубной врач дырки в зубе не нашёл, сказал, что болит от холода и стресса. Посоветовал дорогую зубную пасту со стронцием и... «если не пройдёт, звоните».
«Дырки нет – перетерплю, не выдирать же коренной зуб.»
Неожиданно муж пришёл на час раньше домой.
–Ты идёшь в школу на поэтический вечер? Я с тобой. Хочу организовать подобное в своей школе.
– Твои дети не могут писать стихи, – завожу его я. – Чтобы писать стихи, нужен талант. А в твоей рабоче-крестьянской школе талантами и не пахнет, они уже давно отселектированы в гимназии и атенеумы.
– На провокации не поддаюсь, – кричит мой муж из ванной и я слышу в его голосе нотки раздражения.
– Мои дети не менее талантливы, только они из другой среды. Им всего приходится добиваться самим. Папы и мамы заняты другими вещами.
Какими вещами, я не спрашиваю , думаю, что догадываюсь.
– Только я не останусь до десяти. Я хочу посмотреть последний период «Барсселона-Челси».

В зал мы вошли, когда уже был погашен свет. На ярко освещённой сцене стояли дети из дочкиного класса. Су, Реней, Лаура, Свен и Рико.

…Возьми мою руку, иначе меня унесёт
Меня смоет волной печали и безнадёги.
Течение сильное и становится ещё сильнее,
Но твоя рука... тоже.
В то мгновение, когда я думаю, что утону,
Ослабевает течение.
Я чувствую твою руку ...
Мы выстояли...

– медленным речитативом декламировала Су белый стих. В зале мёртвая тишина.
Ещё бы, подумала я, на последний День святого Валентина Су получила больше полусотни открыток.

Вивиана, у звёзд твои прекрасные глаза,
Зелёно-коричнево-голубые
Они сияют для меня отныне,
Так, что не смотреть на них нельзя.

медленно, но очень внятно читал Рико в тишине. В голосе было столько любви и убеждённости... Это совсем не рифмовалось с его внешностью. Внешне он был ещё далёк от переходного возраста. Ничем не отличающийся толстоватый блондин. Рико мог запросто сойти за ученика начальной школы.
– Он победит, – прошептал мне в ухо муж, – или я ничего не понимаю в поэзии.
В это время в зал медленно вошла, почти вползла, старуха.
– Какой это класс? – спросила она.
По голосу я поняла, что это вовсе не старуха, а мать Мэйса, дочкиного одноклассника.
Говорили, что у неё рак молочной железы и её дела плохи. Ужас сжал моё горло, когда я увидела чёрные круги под глазами и полуседой парик.
– Второй «А», наши, – произнесла я не своим голосом. «Спокойно, ты же врач, – напомнила я себе, – возьми себя в руки».
– Как дела, Эллен?
– Плохо, очень плохо, –откровенно ответила Эллен.Только голос остался от прежней шикарной Эллен, которая меня почти не замечала во дворе начальной школы, где также учились вместе наши дети. Мягкий бархатный голос, чётко выговаривающий все трудные голландские звуки, назальные и рокочущие, упускающий только последнее «н» в глаголах. «Как» – верхнее сословие в Голландии, которое так просто определить по правильному голландскому выговору.
– Да, я слышала, – только и вымолвила я.
– Сделали операцию, опухолевые клетки в краях резекции. Метастазы. Химиотерапия – безрезультатна. Ещё продолжают облучать, но эффект минимальный.
«Боже, что делает болезнь с человеком! Эллен, ведь не медик, чтобы так запросто оперировать трудными медицинскими терминами…»

Я его не увижу больше
Слёзы капают в наш альбом.
Я смотрю в альбом дольше и дольше
Здесь всё говорит мне о нём.

Долго прощаться больно!
Его же не стало вдруг...
К нему спешу я невольно-
«До встречи на небе, друг!».


«Нужно придумать что-то», – я лихорадочно обдумывала, как выйти из этого разговора. Из опыта знала, что знакомые обходят её стороной, «О чём можно сейчас говорить с Эллен? Ищи выход, Инна »…
– А гормональная терапия? Не пробовали? – ляпаю я наобум.
– Сейчас пробуем, кажется, опухоль чувствительна к гормонам.
– Не теряй надежду, крепись, гормоны могут тебе помочь, – слышу я себя, говорящую банальные фразы. – Крепись, не падай духом. Это очень важно.
Эллен замолкла и углубилась в программку вечера.
– Я здесь уже третий раз, Мэйс – мой третий. В прошлом году победила девочка с прекрасным стихотворением об умершей сестре.
– Эллен, стихи все грустные и тяжёлые. Понимают дети про что они пишут или время такое? попыталась я перенести разговор на предмет вечера.

Время дороже воды,
Что капает из крана.
Всё медленнее труды
И кончается всё так рано.
Ничего дальше нет – Стоп!
Ну, может быть разве – Гроб.

– Да, это стихотворение могла написать я, не этот красавец из второго «Д» – грустно заметила Эллен.
Моё сердце опять сжалось. Я вспомнила, что моя дочь приложила все усилия, чтобы не попасть на сцену. И меня это стало вдруг радовать.

Я такая маленькая,
– Говорит сестра.
– Ты и есть моя младшая сестра.
– Нет , я не об этом,
Я чувствую себя маленькой,
Когда они думают, что ты – это я,
Как будто я не существую,
Как будто я – это ты
А ты – это я,
Я становлюсь маленькой внутри.
Это больно – быть такой маленькой!


– Похоже на Фредерика ван Эйдена, не всё ещё так безнадёжно, – прошептал мне в ухо муж. -Давай, собирайся, я хочу последнюю половину матча видеть.
– Эллен, нам нужно домой,- сказала я осторожно. –Не теряй мужества, это очень важно, мы мысленно все с тобой, – произнесла я опять, как заклинание.
– Да, да, я знаю, – ответила не очень уверенно Эллен. – Мне тоже нужно домой.
Мы стали пробираться к выходу.
Со сцены неслось:

Поэзия дело несчастных,
Нелюбимых и жалких таких.
Не хочу к ним быть сопричастным
Пусть будет плохим мой стих .

– Ты знаешь, ведь Эллен когда то была моей девушкой, очень хорошенькой, но всегда чуть в миноре. – сказал мне муж в машине по дороге домой.
«Как хорошо, что существует футбол»-, подумала я и я почувствовала, что зуб у меня больше не болит.