Протянулась над миром печаль пароходного гула
Узловатостью туч, что ваял захмелевший Роден,
И нескладная ночь угловато и нервно скользнула
В декольте новостройки в вихрастых бретельках антенн.

Тишь сиреневой дымки прожгла аллергия аллегро
Красным визгом витрин, желто-рыжей истерикой фар,
И луна с гротесковым лицом бледнолицего негра
Притворилась звездою (из тех, что зовут «Superstar»).

Где-то там развалился разнузданно кафельный город,
Утопая в размытых углах разноцветных перин.
Там, кряхтя, зеленеют от пакостных вин светофоры
И краснеют от водки и даже стыда фонари.

Там угрюмый поэт ищет бури в казенных покоях.
Он, манежный, все просит, стаканом стуча, буриме.
Нет, он мог бы и сам. Просто время сегодня такое.
Почерк века размашист, как в школьной тетрадке «См».

Даже здесь, на окраине, где так аляписто склеен
Сад из чеховской пьесы с ободранным горьковским дном,
Где лишь ветер под ручку с газетой ныряет в аллеи,
Чтоб на столике в парке сплясать на костях домино.

В детском садике в это лихое недетское время –
Лишь казанский феномен с глазами казанских сирот
Да в вальяжной тоске, вознесясь горделиво на всеми,
Спит на дереве горькою жизнью наученный кот.

Окна дома напротив – рот в рот перезрелые песни
Эстафетой тоски, как на party – с гнильцой апельсин…

Только веют вокруг мандельштаммы прекрасных болезней
И дриады ко мне на ладонь выпускают шасси.

И невольно становишься сразу невольником чести
И заложником вечности. Мысли играют в слова.
Голос рвется скатиться растрепанным кубарем с лестниц…

Тише глупый! Эй, сердце, ты тоже! Замри на «раз-два»!



Окунув исписавшийся взгляд в голубиную россыпь,
Я почти не дышу, тишину прижимая к груди.
Где-то там, на счастливом конце телефонного троса,
Ты уснула.
И мне очень страшно тебя разбудить.

12.07.06.