Все то, о чем мы так долго мечтали...
(трагифарс в четырех терактах для голоса за сценой)

Теракт первый.

Маленькая, очень маленькая комната. Из мебели – только старый письменный стол возле большого, почти во всю стену, окна, уродливый металлический стеллаж, заставленный книгами (часто маленькие книги соседствуют с очень большими, исходя из чего можно сделать вывод, что подбирали их не по формату, а по тематике), и кушетка, однако и этого достаточно, чтобы занять почти всю комнату. Небольшой кусочек пола, не занятый мебелью, покрыт протертым ковром.
На кушетке лежит человек. Его костюм можно было бы назвать модным, если бы не крайняя степень изношенности. Правая рука человека свесилась вниз, в ней револьвер. На правом виске – маленькое красное отверстие, из которого тянется тонкая ниточка запекшейся крови, из-за чего кажется, что к виску человека приклеился красный сперматозоид.
На столе – газетные страницы и в беспорядке разбросанные исписанные листки. Еще массивная хрустальная пепельница, полная окурков, которая отбрасывает на стену блики, похожие на ухмыляющуюся физиономию.
В окне – бледное зимнее утро. Многоэтажки, похожие на серые параллелепипеды. Медленно, как в замедленной съемке падают невероятно крупные хлопья снега, из-за чего все происходящее кажется ненастоящим.

Голос за сценой:

Время Ч.

Холодно и темно.
Не выходи за дверь.
Крепче прикрой окно
И никому не верь.

Пей виноградный сок,
Крепкий не по годам.
Так и бывает все –
Сразу и навсегда.

Так и приходят сны,
Так и уходит день –
Первым дождем весны,
Вилами по воде.

Грязные времена,
В струпьях листвы земля...
Дня не хватает на,
Ночи так мало для...

Февраль.

Черные вороны проталин
Расправляют острые крылья.
Доставай чернила, My Darling!
Пусть навзрыд слагаются были

О героях, выпивших море,
О ветрах, уснувших в пустыне,
Чтоб дрожали в зыбком миноре
Провода троллейбусных линий,

Чтоб кричали стены от боли
В судорогах каменных блоков,
Чтоб асфальт усыпало солью
Конфетти взорвавшихся окон,

Чтоб в припадках снежных истерик
Вдруг забилась сонная площадь,
Чтоб уже никто не поверил
В то, что мы не сбудемся больше.

Смерть пионерки.

Наш паровоз несется в ад
На полных парусах,
И красным галстуком закат
Затянут в небесах.

Багрицкий нежится в гробу,
Пуская пузыри.
Дрожит испарина на лбу,
Кипит огонь внутри,

Мерцают тени дальних стран
Росою на траве,
Несется Валя сквозь туман
В прокуренном СВ,

Забыв, как сон, тоскливый бред
И матушку с крестом.
А в том конце туннеля – свет
И Тот, кто пишет гром,

Не зная страсти и стыда,
Не помня древних троп:
Пятиконечен, как звезда,
Как Ленин, крутолоб,

Хорош собою, словно жизнь,
Неуловим, как дым,
И как всеобщий коммунизм
Почти недостижим.

Квадратура мира.

Малевич рисовал квадраты
И постигал структуру мрака,
Храня под толстым слоем лака
Весны мятежные закаты.

В глазах испуганных прохожих
Бурлили пестрые знамена,
Бензиновым одеколоном
Смердела гипсовая кожа.

Над мрамором поблекших туник
Взмывал, гудя, багровый улей,
Из века отливали пули
И в страхе ждали полнолуний.

Властитель точек безмятежный,
Безумный гений ровных линий,
На гладь грунтованной пустыни
Ты нанеси меня небрежно!

Укутав беспросветной лаской,
Запри меня в квадратной клети!
Я проступлю через столетья,
Когда потрескается краска.

Post Lucem.

А Богу нечего терять –
Он маргинальней всех плебеев.
Ему давно уже плевать
На богоизбранных евреев,

На трепетно-святую Русь
И на неправедные Штаты,
На счастье, радость, боль и грусть,
На слезы бедных и богатых.

Один, без дома, без жены
(Был сын, да и того распяли),
Бог под стоватткою луны
Листает свежие скрижали.

Мир прост, как партия в триктрак,
И в тошнотворном совершенстве
Бог молча курит свой табак,
С тоской следя за ходом действий.

А кто-то алчет новый рай,
А кто-то хочет только с нею…
Бог пьет холодный горький чай
И одиноко сатанеет.

У Бога провалилась грудь,
И в сердце колет отчего-то.
А в небесах, как Млечный Путь,
Течет Вселенская Тошнота.

Никакой любви.

И, конечно, немного вычурно
Было сравнивать осень с куклою.
Но и луж неживые прищуры,
И синтетика листьев жухлых – ведь,

Согласитесь, весьма талантливо.
Не без ляпов, зато с надломами.
Пошловато. Но только вряд ли вам
Не случалось пить с незнакомыми.

Не случилось рыдать от хохота –
Довелось подрожать от холода.
Оглянулись – а нету бога-то!
Лишь та честь, что хранили смолоду.

Потянулись в народ цитатами,
Неуместными да занудными.
Затупился нож, что когда-то мы
Наточили для встречи с Буддою,

Чтоб лишь взмах – и кишки наружу все.
Чтобы быстро, и чтоб не каяться.
Одному лишь хватило мужества –
На осинке теперь качается.

А ты думал – вот так все, запросто?
Вот тебе и цена банальности!
Поклонись да скажи «пожалуйста!»
Тем, кто все еще жив из зависти.

Под морщины вселенской мудрости
Шрам извилины зарубцуется.
Я простил бы все. Да кому простить?
Пусто в комнате. А на улице –

Кукла-осень, губенки пухлые,
В урну брошена вверх тормашками.
Перепутались листья жухлые
Синтетическими кудряшками.

Стекленеющих лужиц прищуры
Неживые, зато надменные.
То ль по нам звонят, ветер свищет ли,
То ль соседи орут за стенами?

Мир в своей первозданной целости –
Ночь, аптека, фонарь и улица.
Ну а вера, она как белый стих –
Хоть поется, да не рифмуется.


Теракт второй.

Странное время между днем и вечером, когда уже достаточно темно, но фонари еще не зажгли. Небольшой осенний парк. Узкие дорожки, газоны и массивные косолапые скамейки укрыты размокшей желто-бурой листвой и клочками газет. Черные деревья как будто слеплены из сгоревших спичек. Вдали видны силуэты спешащих людей. Дождь, скорее похожий на пыль.

Голос за сценой:

Метафизика.

Он был из тех, кто любит тишину,
Не пьет один и презирает споры,
И так похож на этого актера,
Который еще в фильме про войну.

Она была моложе на пять лет,
Мечтала стать вдовой рок-музыканта.
Вам кажется – недостает таланта?
Ну а по мне – занятнейший сюжет.

А ведь они здесь, в общем, ни при чем.
Лишь только духота весенних комнат,
Невинность снов в аллюзиях нескромных,
И часовщик, рожденный палачом,

И листьями рожденные листы,
И акростих, рожденный палиндромом...
И веет чем-то странно не знакомым
Сквозь мягкую обложку темноты.

Сквозь дымку здесь проглядывает Там,
Где воздух утра чист и свеж до хруста.
Что наша жизнь? – Великое искусство
Не называть слова по именам.

Симфония.

Белые перчатки объявлений
Нервно бьют по клавишам забора.
В ветреном порыве восхищенья
Им картинно рукоплещут шторы.

Дыму-псу не усидеть на месте -
Кружит у растрепанной рябины.
Пепел-кот взъерошен против шерсти.
Вечер пахнет сыростью и тмином.

Тихий двор, отбившийся от стаи,
Век неторопливо доживает.
И сюда почти не долетает
Грохот заблудившихся трамваев.

Лишь в окне лимонно-недозрелом
Чуть размытый контур силуэта,
И ныряют в форточку несмело
Вздохи одинокого кларнета.

Тебе не понравится

Гранитный дискобол швырнул луну с размаху,
И хулиганский свист рассек седую тишь.
Шекспир слагал сонет про короля и плаху,
Шекспир пил горький чай, Шекспир хотел в Париж.

Шекспир ходил курить на лестничную клетку
И ласково смотрел на звезды из окна,
И плакал на груди стареющей соседки,
И гордо пропивал мечты и ордена.

А где-то в вышине невидимые птицы
Клевали крошки с рук невидимых людей.
Шекспир хотел любви, Шекспир хотел влюбиться,
Шекспир любил собак, Шекспир хотел детей.

Пропой мне в тишине,
          чуть слышно,
          без гитары,
О том, как далеки хрустальные моря.
Шекспира увезут под утро санитары,
И крыши опалит весенняя заря.

Старше.

Падали с неба звезды
Прямо на крышу дома.
Было все очень просто,
Странно и незнакомо.

Окна пятиэтажек
Гасли, уныло тлея.
Мы становились старше,
Не становясь взрослее.

Помнили, что когда-то.
Верили, что однажды.
Пили до дна закаты,
Не выбирали дважды.

Слизывали с помадой
Приторный вкус свободы.
И проползали гады,
И пролетали годы

В поисках идеала,
С верой во что-то вроде.
Сладкое слово «мало»,
Странное слово «Один»,

Глупое слово «вечность».
Пошлый цинизм прозрений.
Падали, не калечась.
Так - ободрав колени.

И остывали взгляды
В грязных весенних лужах.
Не было – и не надо.
Не было – и не нужно!

Сбившейся секретаршей
Бились в асфальт капели.
Мы становились старше,
Не становясь взрослее.

Сююмбике.

Твердым шагом она поднялась на высокую башню,
В элегантных мехах и изысканной черной накидке,
И, печально взглянув на родные дубравы и пашни,
В пасть Танатоса бросилась с мужеством юной шахидки.

Отчего не летают, как птицы, прекрасные девы?
Отчего так печальны их лики из белого воска?
Только криком ошпарило страстно небритое небо,
Да в казанском метро с потолка облетела известка…

Вдохновленный изяществом формы, сию же минуту
Лимонадный Державин сложил инфернальную оду,
Наблюдавший за действом в трубу, гениальный сэр Ньютон
Вмиг открыл притяженья закон и закон бутерброда.

Царь расейский Иван с горя квасил неделю, не меньше,
Даже сына убил в гневном приступе белой горячки.
И Некрасов всплакнул о бесправии негров и женщин,
И по миру волной прокатились рабочие стачки.

Не достались врагу ни душа юной девы, ни тело.
Лишь коснувшись земли – утверждали потом очевидцы –
Словно огненный ангел, она величаво взлетела
Над тогда еще вовсе не тысячелетней столицей.

Позже в ЦУП передал жизнерадостный Юра Гагарин,
Что заметил ее покидавшей земную орбиту.
Гордый булгар от скорби решил называться «татарин»,
И Набоков в камине спалил продолженье «Лолиты».

Только башня, нацелившись в небо отточенным шпилем,
Сквозь простуженный космос ей вслед посылает сигналы.
И скучает она далеко, на изысканной вилле,
Там, где радиоволны ласкают прибрежные скалы.

Неномерной.

Вот так… Во всем хотел дойти –
Дошел до ручки.
Не допускал свои «прости!»
К переозвучке.

Не подпускал к своей душе,
Дразня разрезом.
Чертил над стертыми клише
Значки диезов.

Вот так. Хотел во всем и сам,
Смешно и гордо.
И, если честно до конца…
А впрочем – к черту!

Все, как обычно: рябь ночей,
Огонь ладоней,
В бездонных омутах очей –
Двойные донья,

В галантности изящных строк –
Оскал издевки,
Фонарь у дома и бистро
У остановки…

И будет так же – вечер, чай,
Немного грусти –
Когда заколет невзначай
И не отпустит.


Теракт третий:

Сколоченная из досок площадка, слегка нависающая над огромным морем, в которое садится разморенное, как после бани, багровое солнце. На площадке – несколько столиков под разноцветными зонтиками, ткань на которых подрагивает от едва заметного ветерка, слева виден край барной стойки. Несмотря на то, что посетителей не видно, слышны их голоса – бодрые мужские и удивленные женские. Доносятся и крики продавцов, нахваливающих свой товар. О том, что это продавцы, нахваливающие свой товар можно судить исключительно по интонации, так как все слова тонут в звуках какого-то старого вальса, исполняемого оркестром, который тоже где-то здесь, совсем рядом. Оркестр играет не всегда слаженно, но в его провинциальном звучании можно даже найти определенную прелесть.

Голос за сценой:

Оптимизм.

Вот так и мы порою ждем,
Читая рваные афиши
Под торжествующим дождем,
А дождь становится все тише.

И дождь уходит навсегда
В глаза озлобленных прохожих,
А мы играем в города...
Пусть не об этом речь. Но все же.

Но все же тихая печаль
Весьма идет к началу лета.
Вот так и мы уходим вдаль,
Как настоящие поэты.

И превращаемся в богов
В ночных мечтах другого пола.
Нескладен мир. Сюжет не нов.
Стакан наполовину полон.

Осенний вальс.

Несутся незнакомые слова
Из жидких крон, где обитает ветер.
В калейдоскопе кружится листва,
Шепча о том, что знают только дети.

Печальные верблюды на горбах
Уносят вдаль растерзанное лето.
Тревожны сны о югготских грибах,
Что донимают взбалмошных эстетов.

Бредет Бодлер вдоль каменных крестов,
Романтикою смерти растревожен,
Вьюжит в пустой гостиной Тиняков,
На облако табачное похожий.

Юродствует безумный Альхазред.
И осень – воплощенный тихий ужас.
А я – последний проклятый поэт,
Тенями Запредельного простужен.

Ты видишь за окном змею ручья,
Стремительно ползущую под гору?
Знай, это в жидком состояньи я
Навеки покидаю этот город.

Песня о мертвом Ленине.

Лун ободранные колени
Шелестят над Москвой сусальной.
Просыпается мертвый Ленин
Ровно в полночь в гробу хрустальном.

Гаснут звезды на черном небе.
Он выходит из мавзолея
И вплывает, как гордый лебедь,
В мутно-серый кефир аллеи.

И, под нос напевая что-то,
Он бредет, всех живых живее,
Чуть похожий на Дон Кихота
И, наверное, на Ла Вея.

Гулким эхом гудят кварталы,
Бредят двери в натужном кашле,
И пылает кроваво-алым
Пентаграмма над Спасской башней.

Тихо спят фонари-жирафы,
Погруженные в чад тумана…
В этот миг он похож на графа
Из известного всем романа.

Он мечтает о вечном лете,
О конвертах в крестах аллюров,
Чтоб, как прежде, любили дети,
И в Кремле обращались «фюрер»,

Чтобы явное стало тайным,
Чтоб с Надюшей на праздник в Горки…
Он меняет в кафе вокзальном
Три шестерки на «Три семерки».

И до третьего крика птицы
Мертвый Ленин, смешной и пьяный,
Будет грезить о загранице,
Представляясь бомжам «Ульянов».

Клиника.

Вот так и умирают боги –
На желтых простынях приютов,
Боясь нечаянной простуды,
Звоня куда-то через «восемь»…

Глядят в застиранную осень
Из широкоэкранных окон.
Бесцеремонно и жестоко
Их изучает доктор строгий.

С тоскою думают о лете
И обсуждают сериалы,
Бездумно шаря по каналам,
Открытки старые читая,

Сухарь размачивая в чае,
Молчат задумчиво. А ночью
О чем-то ласково бормочут
Себе под нос до самой смерти…

Voyage.

Обезумевшими осами
Загудели перелески.
Умереть в начале осени –
Это так по-декадентски.

В черном фраке, в красном бархате,
Вымыт, выбрит, напомажен –
Прокатиться бы по слякоти
На скрипучем экипаже!

Любоваться небом гипсовым,
На спине удобно лежа.
Слушать, как по серым лысинам
Мерно бьет копытом лошадь.

Простынями и рубахами
Вслед помашет сонный город
Под сочувственное аханье:
«До чего красив да молод!»

Визг рябиновой истерики
Растворится в криках птичьих.
Словно грезы об Америке,
Воздух чист и неприличен.

Неумелою массовкою
Ели сгрудились уныло,
И запретною кладовкою
Пахнет свежая могила.

Солнечный Хохот.

Солнечный хохот
     Гоголем бродит по улицам,
Снежная похоть
     По подворотням сутулится.

Ласково реет
     Шестимоторное облако.
Станем добрее
     К слугам Вселенского Молоха,

Станем нежнее
     К жертвам Вселенского Разума.
Руки на шее.
     Вспомни, что папа наказывал.

Алые губы
     Вспыхнут на вороте свитера.
Плох тот Шикльгрубер,
     Который не хочет стать Гитлером!

Смейтесь, плебеи!
     Паства счастливая, кланяйся!
Станем умнее,
     Если, конечно, останемся.

Молочные зубы,
     Станут опасными бритвами.
Плох тот Шикльгрубер,
     Который не хочет стать Гитлером!

Теракт четвертый:

Улица. Одна из тех небольших старых улиц, еще затерянных где-то в мегаполисах. Каменные дома бледно-голубого и темно-желтого цветов, украшенные лепниной. Судя по всему – век девятнадцатый. По улице идут люди. Много людей. Слева направо и справа налево. Все люди погружены в свои мысли, они куда-то спешат, наталкиваются друг на друга, машинально извиняются, не поднимая глаз, и идут дальше, размазывая серую кашу мокрого снега под ногами. А снег вперемешку с дождем идет все сильнее и сильнее, и улица, и люди, и дома начинают казаться серыми. Слышны гудки машин, телефонные звонки, окрики, но главный звук, в котором растворяются все остальные – то ли гул, то ли шипение, похожее на звук телевизора, настроенного на несуществующий канал. Чем сильнее идет снег, тем громче этот звук.

Голос за сценой:

Фюрер.

Я – Фюрер Чугунных Фраз,
Алхимик Свинцовых Слов!
Сегодня настигнет вас
Гестапо Моих Стихов!

Сжимается скобок круг,
Полнеет в глазах луна,
И штурмбан-отряды букв
Натянуты, как струна.

Поперек патрулируют лист,
На плече – восклицательный знак.
Многоточья сольются в дефис,
Мертвым фениксом вспыхнет Рейхстаг!

Блеск кавычек на рукаве.
Звонко щелкнут затворы рифм.
В вашей тлеющей голове
Я воздвигну Четвертый Рим!

Напишу я снарядов гром,
Начертаю рога на лбу,
В ваших душах стальным кнутом
Высекая Мою Борьбу!

Вопросительным знаком дым
Изогнется над пеплом слов,
И никто не уйдет живым
Из концлагеря Черных Снов!

Весна пришла.

Верлибры мартовской метели
Смешались с маршами дождей,
Меня нашли в чужой постели
В квартале красных фонарей –

Прожженный фрак, перчатки в саже,
Свисал отклеившийся ус.
Девичьи вопли в бельэтаже,
Рулетки полицейской хруст,

В окне фригидные березы
Стряхают снег с немытых косм,
Инспектор выбирает позу,
Торговка не сдержала слез,

Гнилые доски коридора
Визжат тоскливым си-бемоль,
И осаждают репортеры
Мой разоренный Форт Шаброль.

Мне нынче ночевать в подвале,
Среди оплывших воском лиц,
А после хохотать над вами
Со всех передовиц.

Mein Kampf.

Просквозила над миром тень,
Завертелся в гробу Верлен,
Сгинул в ситцевой темноте
Город N.

Атропиновая луна
Непорочна, как детский смех.
Бесконечна моя война
Против всех.

Слаще манны земная соль,
Всем по пуду – да гой еси!
Покатилась чужая боль
По Руси.

Трансцендентный Иван-дурак
Заскучал в ледяной избе,
Из угла показал кулак
Мелкий бес.

Молчаливый властитель дум
Наточил ледяной топор,
Разрыдался в ночном бреду
Томас Мор.

Мрачен тот, кто сидит в пруду.
Счастлив тот, кто лежит в гробу.
Сны сбываются на беду,
Наяву.

Заплели некрещеный смех
В високосных ночей костры,
Сохранили заветный грех
До поры.

Приручили алмазных птиц,
Начертили огнем круги…
На войне нет гражданских лиц –
Есть враги.

Значит, пусть все и будет так!
Больше нет ни добра, ни зла.
Раскаляется едкий мрак
Добела.

Отпущу свой шальной Mein Kampf
Погулять на святую Русь,
Через души да по рукам –
В наизусть.

Черной розою на гранит
Ляжет тень моего огня.
Пусть врагов моих бог хранит
Для меня!

Суицидальное.

Снег, горячий и неслышный,
Заметает наши тени,
В спину ласково нам дышит
Неслучайность совпадений.

Бесконечность аллегорий
Разъедает стенки смысла,
В торжествующем миноре
Блекнут праздничные числа.

Сквозь бессмысленность открытий
В пустоту неологизмов
Вытекает красной нитью
Эфемерность эвфемизмов.

Напиши об этом, Эрдман!
Чтобы красочно и броско!
Снег ложится... Это с неба
Осыпается известка.

Чуть лучше

Попсеет готика теней
На белизне больничных стен,
Грохочет створками дверей
Шальное время перемен,

И растворяется туман
В педерастии тополей,
Гремит троллейбусный канкан,
А в глубине души моей

Расцвел печальнейшей из роз
Эзотерический инцест.
Пусть ненадолго, но всерьез.
Пусть не сейчас, но точно здесь.

Мерцают искорки тоски
За инфернальным «все равно!»,
И точит пилкой коготки
Неукротимое Оно.

Трансцендентальное Ничто
Глядит на нас из черных дыр.
Нам хватит только двух цветов,
Чтобы раскрасить этот мир.

А за окном гудки машин,
А за рекой шумят леса.
И бесподобный Сукин Сын
Ведет войска на небеса…


А мне-то что? Я – вещь в себе.
Бог не отец, а черт –не брат.
Лишь шелест крыльев голубей
Да мой непропитый талант.

Лишь блики улицы в окне
Да день, прочитанный с листа.
Моя любовь, как первый снег,
Недолговечна и чиста.

Чуть старомодней буквы «ять»,
Чуть неуместней знака «ер»,
Чуть мягче крика «вашу мать!»,
Чуть некорректней слова «негр».

Пусть я пока еще далек,
И Непохожий-На-Меня
Твой взгляд лакает, как щенок,
Теряясь и боготворя…

Пусть не сейчас, но все равно
Мы будем вместе. Я и ты.
Мы знаем это оба, но
Я чуть-чуть лучше…

Метаморфозы.

Слепое прикосновенье
В испуганной тишине...

Я стану размытой тенью,
Качающейся в окне,
Я стану последней строчкой
Разорванного письма,
Уродливой жирной точкой
И тонкой игрой ума,
Я стану заветной далью,
Я стану ножом в руке,
Кровавым пятном на стали
И мозгом на потолке,
Я стану вороньей стаей
И эхом в ночном метро...

И ты меня не узнаешь,
И даже не вспомнишь про.

Танатофилия.

…а если попроще – то это
Всего лишь обычная осень,
Закон преломления света
В глазах тех, кому удалось ей
Сквозь ночь дозвониться в квартиру,
Игриво представившись летом…

А тот, кто покоится с миром,
Тот вовсе и не был поэтом.

Тот просто ходил на работу
И верил, что даже талантлив,
Откладывал где-то на что-то,
По дню, по копейке, по капле.

Писал бестолковые вирши,
Читал их друзьям и коллегам.
Уж он-то, конечно, не слышал
Печального шепота снега,
Который бывает лишь первым…

Качаются шторы седые.
Играет с клубком моих нервов
Котенок танатофилии.

Пульсируют черные дыры,
Под ношами стонут планеты…
А тот, кто покоится с миром,
Тот вовсе и не был поэтом.

Занавес.

1.01. - 31.12.2005.