Обратная Сторона Тени

Мертвые поэты.

Нас казнили на Красной Площади,
Нас сжигали в печах Освенцима.
Матерились бухие извозчики,
Декабристы будили Герцена...

От росы в поле травы склонены,
Небо набок дождем зализано.
Слишком рано мы похоронены!
Слишком многое недописано!

Слышишь? – Ветер шумит на улице...
Слышишь? – Листья сухие шепчутся...
Чья-то тень у окна сутулится
В освещении полумесяца.

Каждый раз, когда вдохновение
Вас терзает холодной ночкою –
Это мысли умершего гения
Оживают чужими строчками!

Пляшет пламя костров безумное,
Пепел в небо уносит ветром...
И стихи наши полнолунные
Прочитают другие поэты...

Гений.

Гений чистой красоты,
Несовместный со злодейством,
Нюхал мертвые цветы,
Проклиная фарисейство.

Рассуждая о любви,
Нагнетал он пафос мрачный.
Шестикрылый Серафим
Плыл над ним в дыму табачном.

И шипели на листе
Пламенеющие строки
О любви, о красоте,
О всезнающем пророке.

И, как чей-то пьяный бред,
Обернувшись черным шарфом,
Мой улыбчивый скелет
На него смотрел из шкафа.

Наслаждаясь пустотой,
Я следил за ходом действий –
Несовместный с красотой,
Гений чистого злодейства.

После спектакля.

Растаяло аплодисментов эхо,
Как будто в раковине скрылся океан.
В пустом фойе уже не слышно смеха,
И куртки место уступили номеркам.

Потертый реквизит упрятан в ящик,
Окончена последняя гастроль.
На лестнице, живой и настоящий,
В молчаньи курит Сказочный Король.

Принцесса, на сундук усевшись старый,
Ругает жизнь, тоскливо матерясь.
А Юный Принц, разящий перегаром,
Рассказывает пошлости, смеясь.

Кощей, под языком таблетку пряча,
Застыл на стуле в странном полусне.
Добрыне снова кто-то в трубку плачет,
Палач ушел домой к больной жене.

А Арлекин с Пьеро играют в карты
На то, кому теперь бежать в ларек.
Какой-то год, какое-то там марта...
Гремит трамвай, искрит на дугах ток,

Пинает колесо водитель лысый,
На остановке топчется шпана...

Улыбкою чахоточной актрисы
На улице хихикает весна...

Насекомое.

Я ужасен. Я внушаю только страх и отвращенье.
Десять тонких острых лапок и слюны стальная нить.
Вы дрожите, когда тихо выползаю я из тени.
Францу Кафке и не снилось, что такие могут быть.

Ваши лица так прекрасны, как фарфоровые маски,
Тонкий аромат парфюма вас изысканно одел.
Только ужас мне откроет ваши страшные гримасы,
И не смыть вам запах страха с ваших чистых стройных тел.

Вас тошнит, и льются на пол струи грязно-желтой жижи,
Вы бледнеете. Бледнея, вы глядите на меня.
Я ползу, шурша, по полу, подбираясь к вам все ближе,
В то, что все вы отрыгнули, с яростью вгрызаюсь я.

В этот миг для вас (я знаю!) я особенно противен –
Почему же вы стоите, отвести не в силах глаз?
Поедая с аппетитом то, что ваш живот не принял,
Вместе с вашей липкой рвотой я сжираю капли вас!

Вы убить меня хотите, раздавить скорей ботинком.
Вскрикнуть. Выпустить наружу свой визгливо-нервный смех.
Страх брезгливый не позволит прикоснуться к моей спинке –
Так зачем же не признаться в том, что я сильней вас всех?

Ева.

Ты – моя Ева, а я – твой Адам.
Забудь огороженный рай!
Взглядом скользя по запретным плодам,
Чего же ты ждешь? Срывай!

Ты – моя Ева, а я – твой Адам.
Изгнанники вечной тюрьмы,
Мы верим рассветам и майским дождям,
И тихому свету луны.

Спектакль окончен. Отыграна роль.
Из зала доносится смех.
Ты – моя Ева, а я – твой Адольф!
Бензина хватит на всех!

Дождь.

Дождю опять не спится в октябре,
Гремят его шаги на ржавых крышах.
Туда-сюда... Быстрей, быстрей, быстрей!
Дождь мечется, дождь что-то нервно пишет.

Текут стихи по грязной мостовой,
Стекают рифмы в трещины бетона.
А дождь трясет лохматой головой,
Он пишет ночь, и ей плюет в лицо нам.

Он пишет город, тени на реке,
Случайного лица небрежный росчерк...

Я только точка, клякса на строке...
Меня придумал дождь осенней ночью.

Новогодняя колыбельная.

Когда растает томный звон курантов,
Задремлешь ты за праздничным столом...
И звонко всхлипнут души музыкантов,
И зазвенит бокал мечты со льдом.

Собьется такт в железном сердце Ганса...
Улыбкою Чеширского Кота
По залу расплывется темнота,
И Тень-Во-Фраке снизойдет до танца...

Ревнивый ветер унесется прочь
И растворится в облаке метели...
Полоской лунной у твоей постели
Я улыбнусь, и сбудусь в эту ночь.

Осенняя Ева.

Отцвели цветы зла по осени,
Разлетелись по небу тени...
Кашлял воздух с туманной проседью,
И стихи застревали в вене.

Я ножом помогал им выбраться.
От любви гнили листья в лужах...
Дождь не знает, во что он выльется.
Ева плачет. Мы просто дружим.

Смерть пройдет сквозь меня экватором.
Бог прощен, но еще не отпущен.
Для тебя я не стану диктатором,
Но зато я рисую лучше.

Засмотревшись во сне на радугу,
Бредит Ева своей любовью.
Протяну ей глазное яблоко –
Искушайся, мол, на здоровье!

Закачается равновесие,
Расползется на нитки платье.
И священное мракобесие
Нас спасет материнским проклятьем.

Расцветут в черном небе созвездия,
И собаки завоют волками...
Ева плачет и просит возмездия,
Наши рты обрастают клыками...

Театральный роман-с.

Ветер дует с юго-запада,
Мы наивны и пьяны.
И театр полон запахом
Перегревшейся луны.

Сквозь туман глядят унылые
Желтоглазые дома,
Растекается чернилами
Фиолетовая тьма.

Нам с тобою уготовано
Три страницы вечных тем,
И за дверью нарисованной
Ты исчезнешь в темноте.

Ветер дует, сердцу весело.
Кто-то в шутку крикнет: «Бис!»...

То ли вправду спета песенка,
То ли струны порвались...

Темная сторона любви.

Вздыхают страстные поэты,
В душе огонь любви храня.
Любовь в стихах давно воспета,
И нынче кто-то шепчет где-то
Три слова: «Я люблю тебя!»

Художник, страстью окрыленный,
Проводит кистью по холсту,
Заводит песню бард влюбленный,
И нежно путник утомленный
Целует сладкую мечту.

Любовь нам дарит вдохновенье
И оживляет наши сны,
В любви заключено спасенье.
Я помню чудное мгновенье...
Я помню свежесть той весны...

Но вот друг в друга на дуэли
Стреляют лучшие друзья,
Что дружбу пламенно воспели.
А вот в безумии метели
Ведут войска два короля.

И страшной битвы час все ближе,
И скоро снег окрасит кровь,
Взовьется к небу пламень рыжий...
Спросите их, что ими движет –
Они ответят вам: «Любовь!»

Любовь... Безумство темной страсти
В душе твоей шипит змеей,
И волком сердце рвет на части.
Ты наконец нашел, о счастье!,
Твой идеал. Но он не твой...

Любовь нам дарит вдохновенье
И оживляет наши сны...
Доводит нас до исступленья,
Толкает нас на преступленья
И дарит бледный свет луны.

И мы так счастливы, страдая.
Не отрекаются, любя!
И кто-то шепчет, убивая,
Кинжал в безумстве в плоть вонзая,
Три слова: «Я люблю тебя!»

Картина.

В подвале сторож, кашляя надрывно,
Пил самогон и проклинал весну.
А в трубах кто-то плакал заунывно.
Плывя в тумане, город шел ко дну.

Дождь моросил, а может капли пота
Испариной покрыли лоб окна...
А в трубах заунывно плакал кто-то...
В холодной комнате скрипела тишина,

И воздух пах болезнью и духами...
Заваленная кучей одеял,
Она лежала, шевеля губами.
А он курил и молча рисовал.

Она была бледна, почти красива.
Она была безумно молода.
Глаза блестели серо и тоскливо
И отражались в зеркале холста.

А он курил и рисовал картину.
Ему безумно нравилось творить...
Она лежала, выгибая спину,
И, кажется, она просила пить.

Он рисовал. Он создавал шедевр:
Надлом фигуры и лица овал,
И тонкий шрам над самой бровью слева...
Она просила пить. Он рисовал.

А в трубах кто-то плакал, завывая,
Сквозь тучи пробивалась синева...
Она с холста смотрела, как живая.
Он рисовал. Она была мертва.

Осеннее.

За окном случилась осень,
На скамейках дремлет ветер.
Кол осиновый не спросит,
Пуля-дура не ответит.

Инквизитор дверью хлопнет,
И палач топор поднимет.
Небо серое не вспомнит,
Мертвая земля не примет.

Пентаграммы золотые
Лягут под ноги деревьям.
Мы с тобой идем, чужие,
По пустеющим аллеям.

В царстве высохших растений
Так безмолвно и тоскливо...
Мы с тобою только тени
После ядерного взрыва.

Игры теней.

Ночь, сорвав с себя вуали,
Облачается в неон.
Про неведомые дали
Хрипло плачет патефон.

Наполняются бульвары
Персонажами картин.
В темноте мелькают фары
Заблудившихся машин.

Неуклюжий и смущенный,
Под окном гремит трамвай.
На мосту поэт влюбленный
Перегнулся через край.

Видит он, как, роясь в иле,
Звезды плавают в реке...

Пахнет деревом и пылью
На забытом чердаке.

Кипой старые газеты.
Стол без ножки. Тишина.
Два неясных силуэта
Без движенья у окна,

Упоенные друг другом,
Убаюканные тьмой.
Лишь заросший пылью угол
Да разбитое трюмо.

Лишь веревки бельевые,
Только отблески теней...
И фигуры восковые
Так похожи на людей...


***

Прости, я изменял тебе с весной,
Пока она еще не стала летом.
Она заигрывала ласково со мной,
И нежно волосы трепала ветром.

Прости, что не сумел, не устоял,
Когда она роняла россыпь капель.
Ее я прогуляться приглашал,
И вдохновенье на нее я тратил.

Потом был летней страсти жаркий зной...
Поверь, он растопил любое б сердце!
И я ей на ночь оставлял окно,
Чтобы ночной прохладою одеться.

А после наконец вернулась ты.
Внезапно, даже август захватила.
И покраснели от стыда листы...
Прости, я и не знал, как ты любила!

Я изменял... Но, боже, как я ждал!
Прости, и я ведь у тебя не первый!
А ты опять устроила скандал:
Пощечину мне залепила ветром,

И всхлипывала грязью под ногой,
Навзрыд тоскливым ливнем заревела.
А после встала предо мной нагой,
И белую фату, смеясь, одела.

Стоишь невестой предо мной, дразня,
И даришь мне лишь колкий взгляд мороза.
Но в зареве закатного огня
Я вижу, как твои сверкают слезы.

Но знаю, как-нибудь оттаешь ты,
Простишь измену, улыбнешься мило.
И, осень, твои нежные листы
Укроют мою свежую могилу...

Сумерки.

- О братец, нам долго ль осталось идти?
Уж скоро опустится тьма!
- Не бойся, сестрица! Чуть-чуть погоди,
И вскоре увидишь сама!

Не правда ль, чудесен сей сказочный лес,
Что нас от людей сохранит?
- О братец, в глазах твоих бешеный блеск,
И голос твой странно дрожит!

- Не бойся! Нас скроет шатер из ветвей
От всех, кто нас хочет догнать!
Ты слышишь – в ногах твоих нежный ручей
Смеется и хочет играть?

- Мне ветки лицо расцарапали в кровь!
И туфли промокли насквозь!
- Сестрица, к улыбке лицо подготовь!
Сегодня не будет здесь слез!

Я ждал этот день много тягостных лет,
С рождения ждал твоего!
Я проклял давно этот странный запрет,
Желая нарушить его!

- О братец, страшит меня твой разговор
Не меньше ночной темноты!
- Сестрица, рожденьем своим приговор
Ужасный мне вынесла ты!

Когда, не стесняясь своей наготы,
Ребенком смеялась во сне,
Я плакал – кому-то достанешься ты,
Кому-то... но только не мне!

А ты всех вокруг, распускаясь цветком,
Пленяла своей красотой!
И вот я поклялся – пусть ждет меня гром,
А все же я буду с тобой!

Не бойся, сестрица! Ступай, не робей,
На трав этих шелковый плед!
Сегодня – мой праздник! Сегодня тебе
Шестнадцать исполнилось лет!

- О, братец! Мне страшно! Давай же домой
С тобой возвратимся сейчас!
- Не бойся, сестрица! Здесь, в чаще лесной
Тебе я подарок припас!

Из гибких лиан, и из тонких корней
Тебе ожерелье сплел я!
- Но, братец, взгляни – здесь же только с ветвей,
Качаясь, свисает петля...

- Не правда ль, подарок мой радует взор?
Его ты скорее примерь!
Сестрица, не плачь! Не вступай со мной в спор!
Так будет нам лучше, поверь!

Ты так же прекрасна... Лишь только бледней
Лицо твое стало чуть-чуть.
Лишь кожа твоя стала чуть холодней,
И уж не вздымается грудь.

Я ждал этот день много тягостных лет!
Под нежною сенью ветвей,
Живая иль мертвая – разницы нет!,
А все же ты стала моей!

Птеродактиль.

Хриплый крик тишину разорвет,
И в темнеющих небесах
Чья-то страшная тень промелькнет,
Суеверный внушая страх.

Словно демон, слетевший с картин,
Словно призрак из бреда больных.
Кто же он? Иль небес властелин,
Или тень из кошмаров ночных?

Плачут дети, ко взрослым прильнув,
Шепчет строки молитвы народ.
И никто вслед не крикнет ему:
«Демон! Твой столь прекрасен полет!»

В сердце вызовет он только страх,
Лишь брезгливость в душе породит.
Отвращенье встречая в глазах,
Он все выше и выше летит.

Цену страшную он заплатил:
За возможность парить над землей
Бог уродством его наделил,
И навек он отвергнут толпой.

Он парит лишь в ночной темноте,
Сохранит его лик лишь вода...
И навек осмеют его те,
Кто не сможет взлететь никогда.

Поздняя осень.

Ветер гнал по небу хлопья пыли,
Обрастали лужи коркой льда.
То, что мы сегодня позабыли,
Мы уже не вспомним никогда.

Замерзают пальцы пианиста,
Расцветает иней на окне.
С нежной утонченностью садиста
Осень ставит опыты на мне.

Мама, убери меня на полку!
Я стал хрупким, как под утро тьма.
Ждать весну совсем уже недолго,
До весны всего одна зима!

Забытый полк.

Разлагалась их плоть на костях,
Мухи роем летели на вонь,
И скелеты в защитных плащах
Капли света ловили в ладони.

Разлагались мозги в черепах,
И поручик твердил анекдот.
Луны, словно тела черепах,
Плыли медленно сквозь небосвод.

Разлагались их души в телах,
Изо рта перегаром разя.
Не помог им ни бог, ни аллах.
В клетках ребер гуляет сквозняк.

Добрый ангел ушел на войну,
Обещая вернуться к утру.
А священник все звал Сатану.
Не проснувшись, он умер в бреду...

ДК-данс.

- Вы так бледны сегодня...
- Все в порядке!
Наверно, это просто свет луны, -
Вы стягивали черные перчатки,
И были так изысканно пьяны.

Вы улыбались, грустно и наивно,
А я был пошло и надменно трезв...
Неясный свет и запах парафина,
В кафе напротив нет свободных мест...

- А Вы мрачны сегодня, как Отелло!
- А Вы прекрасны! Впрочем, как всегда...

Прокашлялась пластинка и запела
О чем-то, что исчезло без следа.

Скрипела вечность голосом соседки:
«Жизнь коротка, смерть вечна! Се ля ви!»

Корявыми жуками по салфетке
Ползли стихи о грязи и любви,
Претенциозно- глупые...

- О чем Вы?
- О грязи и любви...
- А можно мне?..

И Вы читали. И цветные ромбы
Ночных реклам маячили в окне.

А я скучал. Потом Вы дочитали.

- Красиво... Грустно... Это не про нас?

Еще чуть-чуть – и Вы бы зарыдали.
Еще чуть-чуть – и я б влюбился в Вас...

Клоуны.

Туш играет. Цирк уж полон
Людом, шумом и весельем.
На арене страшный клоун
Начинает представленье.

«Эй, малыш, прошу на сцену!
Мы тебе покажем фокус!»
«Это подставной, наверно!» -
Слышен чей-то пьяный голос.

«Не пугайтесь! Это шутка!
Все на сцене понарошку!
Ты не бойся нас, малютка!
Мы убьем тебя немножко!»

«Не пугайся, ты же знаешь –
Это только представленье!» –
Шепчет клоун, источая
Сладкий запах разложенья.

Красный нос, покрытый лаком,
На лице, покрытом мелом.
Слышно, как под красным фраком
Черви жрут гнилое тело.

«Не пугайтесь! Это шутка!
Все на сцене понарошку!
Ты не бойся нас, малютка!
Мы убьем тебя немножко!»

«Леди! Сэры! Ун моменто!» -
Клоун весело кивает
И под гром аплодисментов
Сердце с визгом вырывает.

Да, исполнен номер тонко!
Вот умора! Вот потеха!

Над растерзанным ребенком
Плачут клоуны...

...от смеха.

Экзистенциальная беллетристика.

Будет шум за окном...

Будет скучным кино.
Будет треп ни о чем,
И (для рифмы) вино.
Будет выключен свет...

Все так просто, аж жуть!

Ну а впрочем, сюжет
Не банальней, чем суть.

За окном странный шум...

И про тени грехов
Я тебе расскажу
В жесткой прозе стихов.

Будет вычурным слог,
Как узор местных клумб.
Ночь стечет в водосток.

За окном странный шум...

Напишу я рассвет,
Что похож на закат...

Дав полезный совет,
Критик вычеркнет мат.

А потом напишу
Я движенье ресниц...

За окном странный шум –
Это шелест страниц.

Ярких красок салют.
Кровь росой на траве...

Нас с тобою убьют
В предпоследней главе...

Кровоточие (запись на пленке автоответчика).

Би-ип! Наверно, странно
Слышать голос мой?

Кап!.. Нет, я не пьяный –
Просто неживой...

Кар-р! Окно открыто...
За окном весна...

- Купи сметаны, Рита!

Пеленою сна
Укутывает сумрак...

На шепот сходит крик...

- Куда же ты, придурок,
Ставишь грузовик?

Кап!.. На месте рая
Только серый дым...

Так любить, родная,
Не дано живым!

Кап!.. В глазах темнеет...

Скошены весы...

Так любить умеют
Только мертвецы!

Кап!.. Любовь сильнее...
Кап!.. чем смерть... и жизнь...
Уж смысла не имеет
Прятать в сейф ножи...

Кап!.. Ведет дорога
В голубую тишь...
Кап!.. Еще немного...

Что ж, прощай! Би-ип! Ш-ш-ш-ш...

Одиночество.

Снились тебе незнакомые люди,
Снилась чужая луна...
Где-то на площади жгли книги судеб,
Когда ты проснулась одна.

Вспомнились строки чужого поэта,
Пока ты готовила чай.
Хмурое утро со вкусом омлета,
И холод, как шаль, на плечах.

Улыбка помады сползла в полотенце...

Слышишь, стучат? Отвори!
Это стучится к тебе мое сердце,
Прибитое к доскам двери.

***

Ее хоронили веселой толпой,
Снежинки под ноги роняли сирени.
И дети слепые за гробом гурьбой
Тащили венки из умерших растений.

Тащили портрет горбуны и уроды,
А размалеванные скоморохи
Водили вкруг гроба, смеясь, хороводы,
Кричали, вопили, скакали, как блохи.

Ее обескровленно-бледные пальцы
Сжимали потрепанный томик Бодлера.
А в гроб к ней лягушек бросали паяцы,
Напялив дырявый костюм Люцифера.

И пьяный могильщик, над гробом помешкав,
Ее раздевал похотливо глазами.
И капала спермой слюна из усмешки.
На кладбище пахло дерьмом и цветами.

И дряхлый священник над свежей могилой,
Кряхтя, прочитал монолог Петросяна.
Оркестр наяривал что было силы
Веселую польку над черною раной.

И с облегченьем вздохнули уродки,
Им внешности больше не надо стыдиться.
Наставники вынули нежные плетки,
И кто-то сказал: «Предлагаю напиться!»

Ради тебя одной.

Идет война.
Дождь бьет по крышам плеткой.
Луна пьяна.
Луна больна чахоткой.

И ни за грош
Воюет небо с адом.
Ты позовешь –
Я просто буду рядом.

Ради тебя одной.

Ты носишь нимб.
Увенчан я рогами.
Навек одни,
И пропасть между нами.

Я упаду
К ногам твоим с мольбою.
Я и в аду
Эдемский сад устрою.

Ради тебя одной.

Хозяин твой
Уж на краю могилы.
Последний бой.
Я б взять тебя мог силой!

Мои войска
Вошли в чертоги рая.
В душе тоска...
Я битву проиграю.

Ради тебя одной.

Таракан.

Луна, как красный таракан,
Ползет по небесам.
Мой взгляд, стеклянный, как стакан,
Запутан в волосах

Твоих. А где-то далеко
Жил принц. И он любил
Принцессу белых облаков,
А может быть – белил.

Он умер. Где-то. Просто так.
Он умер. Ну и пусть.
Луна висит, как красный флаг.
Ты плачешь. Я смеюсь.

Пластинка.

Солнце растаяло, как крем-брюле,
И растеклось по кайме океана.
Ночь черной дымкой ползла по земле,
В воде отражались огни ресторана.

И чайки кричали, как стая ворон,
И слышалось тихое хриплое пенье.
Пластинку в объятьях сжимал патефон,
Иглой утопая в виниловой вене.

Над звоном бокалов и битых сердец
В ночи проплывали пьянящие звуки.
И голосом сладким пел страстный мертвец
О краткой любви и о долгой разлуке.

В небе ночном загорелась луна,
Как глаз Люцифера, как желтая фара.
Как в музыкальной шкатулке, одна
По залу кружилась какая-то пара.

Она молода и немного бледна.
Он старше, весь в черном, немного суровый.
Она чуть бледна и, наверно, больна.
А он загорелый. Наверно, здоровый.

Он ненавидел ее всей душой,
Она откровенно его презирала.
Чайки кричали в ту ночь над водой.
Свечи горели. Пластинка играла.

Мертвая река.

Лишь холод и тишина,
Лишь тени забытых лиц...
В долине вечного сна
Не слышно пения птиц.

В небе гниют облака,
В песке, что похож на медь,
Черною веной река,
Имя которой – Смерть.

На дне полирует вода
Кости друзей и врагов,
Соль, как кристаллики льда,
На склонах пустых берегов.

Тот, кто рискнул испить
Черной холодной воды,
Навеки остался гнить
На берегу пустоты.

Тая в себе блеск луны,
Уносит река с собой
Чьи-то мечты и сны,
Чью-то любовь и боль,

Чей-то последний стон,
Осколки наивных грез...
И солонеет склон
От ядовитых слез.

Не может убить лишь себя,
Приговоренная жить,
Она позовет тебя
Одиночество с ней разделить.

Ты дашь ей себя обнять,
Она чуть коснется губ.
И нежно, почти как мать,
Подхватит твой хладный труп.

И будет рыдать от тоски,
Утратив свой матовый блеск...
И слезы мертвой реки
Напалмом сорвутся с небес!

В поисках смысла жизни.

Разлетится-
Расползется,
Растворится-
Не вернется.

За обедом
Улыбнется,
Пьяным бредом
Обернется.

Не догонишь,
Не поймаешь –
Свой синоним
Потеряешь.

Выпей счастья
С димедролом.
Рви на части,
Жги глаголом.

На заборе
Крестик-нолик.
Кликай горе
В чистом поле.

Что посеешь,
То и вольно.
Протрезвеешь –
Будет больно.

Что-то было,
Что-то будет.
На могилах
Плачут люди.

Гибнет взвод.
Душа на взводе.
Дождь идет,
А жизнь проходит.

Вечность тает
Именами...

Так бывает,
Но не с нами...

Послесловие к...

Сияет ночь. Опять шумит камыш.
Под тяжестью небес деревья гнутся.
Мы снова едем умирать в Париж,
И про себя надеемся вернуться.

Опять наш паровоз вперед летит,
Мосты разводят вежливо руками.
Седые волны бьются о гранит,
И чай остывший плещется в стакане.

По радио безмолвствует народ,
И о любви вздыхает тенор робкий.
А с тыла наступает Новый GOD,
И ровно в полночь вылетают пробки.

И гаснет свет. И хочется кричать.
И в темноте не отыскать друг друга –
Лицом к лицу лица не увидать,
И очень просто налететь на угол.

И мы несемся сквозь холодный мрак,
Во тьме стучат сердца, колеса, зубы...
Смеется вслед ни друг, ни враг атак.
У лукоморья спит свинья под дубом.

Над головами мраморных богинь
Неумолимо вьется черный ворон...
А у дверей тяжелые шаги –
То каменная поступь Контролера.

31 декабря.

Разрезают время суток
Стрелки на часах...
Клякса красная салюта
Брызнет в небеса.

Белым снегом ляжет скатерть
На дубовый стол.
Кто последний – тот и платит...
Триста... двести... сто...

Что-то было, что-то будет...
Космос строг и нем.
За окном смеются люди...
Девять... восемь... семь...

Соревнуется с неоном
Комнатный торшер.
Ночь рыдает саксофоном
У меня в душе.

Расставанья, пожеланья,
Поздние звонки...
Смех с ногами на диване,
Тонкий взмах руки...

Аксиомы, теоремы...
Суета, покой...
И грустит мой черный демон
С белою душой...

1.01. – 31.12.2003.