Без-на-дёж-на.
Без. На-на-най-на. Чёртовы воскресные праздники. Я слушаю, как надо мной топают ногами. Я слушаю, как надо мной водят хороводы. Я слушаю, как надо мной…
Да, да, ещё, ещё…
И у меня не работает восклицательный знак на клавиатуре.
Я без-на-дёж-но спокойна, но… Невосклицательная реальность окрашивается в прозрачный и говорит, что уже ночь-ночь, а для тех наверху ещё день-день, а у меня здесь вечное утро…
Иногда приятно здороваться с холодильником и спрашивать, что же сегодня нам пошлёт боженька на завтрак, на что холодильник отмалчивается тем, что он не волшебный ларец, и что, чтобы боженька что-то послал, в него нужно что-то положить, потому что…
В церкви боженька - это толстопузый священник…
В библии боженька – это главный герой любимого всеми романчика.
У меня дома боженька – это я.

Два часа ночи.

Он говорит: «Я буду тенью танцующей по твоей комнате ночью».
У меня ночью в комнате много теней. Они танцуют, когда проезжают автомобили с рыжими фарами, они танцуют, когда я выскальзываю из кровати к занавеске и дёргаю её в сторону, чтобы посмотреть кто там…
А там…
Ни-ко-го.
А между стёкол му-ха.
И брюшко у неё просвечивает.
И она жужжит.
Кто-нибудь выключите муху.

А на часах два десять и мне хочется рисовать красками. Только у меня нет красок. У меня даже карандашей нет, даже простых. У меня есть синяя шариковая ручка и давно исписанный блокнот, где мелкими-непонятными недо-буквами какая-то там лирическая история без конца, потом снова без конца какая-то драма маленького сердечка в стихах, потом почти-начатая поэмка на тясячу строк с начальными двумя выведенными округло, подражая кому-то не помню кому, и наконец шедевриальная коллекция рисунков-пародий на профессора по древней, на профессора по современной, на профессора по средневековой, на просто какого-то профессора и на декана, который заглатывает студента, а студент заглатывает его. Где-то это уже было? Я повторяюсь?

Два тридцать. Насколько в духе Бальзака пить ночью кофе?
А наверху. Бум-бам-бах. А потом трах-тарарах и я краснею не за себя.
Дикие плюшевые звери блещут в темноте глазами. Я притворяюсь, что сплю, чтобы подглядеть, как они будут ходить по комнате. Я ставлю стакан с виски на стол, чтобы самый большой обитатель квартирки белый медведь с глазами-пуговицами подобрался поближе понюхать янтарную дрянь.
Кто-нибудь выключите муху.
Кто-нибудь выключите вечеринку над головой.
Или меня, потому что
Ночью надо спать.

Без пяти три. Я играла сама с собой в шахматы. Я нарисовала на обоях автопортрет. Я написала письмо президенту с просьбой обращать внимание на то, что музыка играет и после одиннадцати, я перечитала парочку стихотворений Дилана Томаса, я скопировала гудок электричек в квартале от моего дома, я предприняла ещё одну вылазку к холодильнику, я поставила подогреваться чайник и сделала себе растворимый кофе, я достала пластилин и стала лепить фаллические столбы и поклонявшихся им сосисочно-руких человеков.

Четыре ноль-ноль. Где-то за стеной плачет ребёнок. Где-то рядом со мной кто-то дышит. И это не я, потому что я-то как раз задерживаю дыхание, чтобы подслушать этого кого-то…
Ти-ше. Ти-ше. Кто же это там в углу невидимый?
А может Гарри Поттер скрывается под мантией невидимкой?

Четыре десять.
Я тренирую насколько я могу задержать дыхание. Меня нервируют тени. Я пытаюсь различить среди них его, но он не различается, зато отчётливо различается ветка, потом различается кусочек люстры, а потом чёрное пятно - это кусок оторванных обоев.
Я не знаю, что такое бессонница. Потому что даже когда я сплю, мне не снятся сны.
Она называет это смертью.
Она говорит, что я умираю, засыпая, и воскресаю, просыпаясь, и каждое чёртово утро я уже другой человек. И каждое чёртово утро я изменяюсь, а почему… Не знаю, не вижу.
Гипнос и Танатос – братья-близнецы.
Ос-ос-ос…Оса-пчела-муха.
Кто-нибудь выключите её?

Половина пятого.
Они танцуют надо мной медленный танец, а на потолке тени их ног танцуют вслед за ними. Прозрачный потолок, прозрачное брюшко, прозрачной краской прозрачная ночь. Сколько ещё осталось до. До чего-то там. Я не курю, я не ругаюсь матом, я не принимаю психоделиков. Это я теперь.
Это я теперь заменяю кофе и ночами без, и ночами с… бесконечной какофонией звуков над головой, с бесконечно-распятыми мыслями на стенах, на которые я шариковой ручкой выдумываю себе сны, чтобы хотя бы не так скучно.

«Мне снится…» - пишу я… «Мне снишься ты. Тебя зовут Никто. И ты принесёшь мне счастье»…

Опять где-то в пространстве накиданных на пианино книг потерялась сама.
Чёртово утро, чёртова ночь, чёртова муха, чёртовы соседи…

Пять.
Звонит домофон. Пять раз. Я воображаю, что это знак. Но в домофоне молчат. Там уже светло на улице. Я считаю про себя, сколько нужно меня от подоконника до земли. Четыре этажа – семь метров. Слишком мало, чтобы вообразить себя птицей, слишком достаточно, чтобы закосплеить падшего ангела.
Подбери меня, детка, сломанную-переломанную среди блевотины какого-то пьянчужки, нашедшего мягкую постельку на клумбе, разбитой Помпадурой, дурной соседкой с первого этажа.

Пять двадцать.
Экран белым цветом. Потом экран чем-то сине-голубым и опять белым. Я улыбаюсь, потому что мне говорят, что у меня пятнадцать писем.
Я открываю окно.

AnDreI ЗаГляНи.
Ж7ОПАОирц ДОиваБРпырОЕРРль
СрпрПмнрпИ УЖкывпиаЕ
СаШа Д. Посмотри, какую картинку я нашла.
МиХЕЙ Уникальные цены на часы.
Рикки. FUCK
Ли и Сью. ОТЛИЧНЫЕ ДЕВЧОНКИ.
Тина. Хочешь меня?
Алекси. Хочешь меня?
Настя. Хочешь меня?
Вера. Хочешь меня?
Дина. Хочешь меня?
Татьяна Георгиевна. Забей на них. Хочешь мЕнЯ???
ГриГорий Фотки…
Александр Давыдович. Хочешь меня?

Собственно и все события моей короткой жизни лишь никчёмный спам.

Шесть.
Пустовато. И кто выключил муху? Неужели тот самый, что дышит в углу комнаты? Четвёртая чашка кофе на одну таблетку анальгина. Читаю чужие жизни на многомиллионных блогах, отправляю ненужные сообщения красным цветочкам, собираю коллекции картинок, качаю какой-то неинтересный популярный фильм. Ску-чаю.
Чаю.
Хочу чаю.
И шоколадного печения.
И кого-то.
Поболтать.

Девять утра.
Тук-тук. Я дома. И стук жестяной банки о стол, и глаза такие какие-то не такие опять мне улыбаются. Он приходит по утрам и будит меня стуком банки с кофе о стол, потому что каждый раз он спрашивает:
- Как спала, маленькая моя?
И каждый раз я отвечаю:
- Чудесно, мне снился сюрреализм пост-советской эпохи.
И он каждый раз верит, успокаиваясь.
Поэтому смотря на мои красные глаза он говорит, что я слишком много читаю. Он отбирает у меня книги. И заставляет пить ещё кофе.
Потом целует в щёку.
И я просыпаюсь.
Потому что мухи никто не выключал.