О жизни и смерти. О нас и о себе.

О жизни и смерти. О нас и о себе.
(Мысли)

Ну, кто из нас не помнит, когда впервые мы задумались о смерти?! Конечно же, в раннем детстве.
Мы жили всемером, в большой комнате, принадлежавшей моей бабушке. Это – единственная ценность, оставленная ей Советской властью. Да еще – старая пишущая машинка, кажется Ундервуд. Её не конфисковали только потому, что бабушка печатала на ней когда-то листовки для  большевиков, впечатывала данные в фальшивые загранпаспорта тем рабочим-большевикам, которых должны были со дня на день арестовать власти. А сообщал об этом её отцу – моему прадеду – городовой, дежуривший на углу Большой Арнаутской и Треугольного переулка. Рабочие те работали у прадеда на заводе, в том же доме. Бабушкиной семье принадлежал жилой флигель, выходивший окнами в Треугольный переулок. После Революции и очередного уплотнения бабушка переехала в коммуналку с входом с  Большой Арнаутской.  Комната была огромной, с четырьмя окнами на фасаде.
Её переделили ширмой пополам. В ней жила бабушка, мои родители, мой младший брат. И еще бабушкина младшая сестра, и домработница, выросшая в нашей семье, заложившая не одно поколение подростков за курение в парадной, и известная на весь огромный двор тем, что называла мотоцикл «мистиклеткой» и искренне говорившая, что учила в школе геометрию, но не знала, что веники растут.

Так вот, однажды, а мне было девять лет тогда, бабушка рассказала, что мой дедушка погиб на фронте, в Севастополе. И она тоже, -  наверное, скоро умрет, и запела ненавидимую мной и моим 4-летним братиком песню:

Как умру, похоронят, закопают меня,
И никто не узнает, где могилка моя.

Представляете? Короче, когда все легли спать и угомонились, лежа на своей раскладушке, я впервые задумался над тем, что бабушка может умереть, и даже папа, и даже мама, и братик Мишка. И ДАЖЕ Я. Помню, что мне стало дико жалко всех. И себя. Проплакал всю ночь. На вопросы, что со мной, не отвечал, молчал, как Зоя Космодемянская, с которой тогда еще даже не был знаком. 
Родители пытались  выяснить, что со мной. Ну что я мог сказать? Что жалею себя? Нет, это невозможно!
Целую вечность спустя, когда по возрасту уже приходилось  бывать на похоронах, я стал присматриваться  к людям. Вообще, мне всегда было смешно на похоронах. И стыдно, потому что трудно сдерживать смех, видя как встречаются давно не видевшие друг друга люди, целуются, шутят, рассказывают анекдоты, треплют детей за щеки, а рядом надрывается от плача вдова покойного…
А однажды, в голову навсегда иглой воткнулась мысль, что даже те гости, не родственники, которые плачут, ПЛАЧУТ ПО СЕБЕ, жалеют себя или, в самом крайнем случае, своих друзей или близких…
Можем ли мы в детстве, юности, ранней молодости понять и ощутить смерть? Не знаю. Но почти уверен, что нет, не можем. Задуматься можем, понять – вряд ли.
И вот, задумавшись, мы пытаемся выработать свое представление смерти. И те из нас, кто умеет составлять кубики слов, или, не дай Бог, рифмовать, начинают писать о жизни и смерти, переводя свои мысли на лакмусовую бумажку литературы. Только единицам повезёт. И они скажут то, что никто не сказал, например, «Если где-то звонит колокол, он звонит по тебе» или «Человек один не может. Это очень плохо, когда человек один».
Или:
Уходят, уходят, уходят друзья,
Одни в никуда, а другие – в князья.
В осенние дни и в весенние дни,
Как будто в году воскресенья одни…

Или
Разобрали венки на веники,
На пол часика погрустнели.
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели…

Нет поэтов и писателей, не написавших хотя бы одну строчку о жизни и смерти. И вы все пишите, друзья, и я пишу. Этот вопрос занимает меня давно, почти всю осмысленную жизнь. Особенно, нелепость смерти. Впрочем. Она никогда не бывает «лепой». Много раз разговаривал с людьми, которых смерть пощадила, выпустила из своих цепких рук. Старик со старухой, сидевшие во втором ряду в самолете ТУ-104, зацепившегося при взлете за провода во Внуково, рассказывали. что они в тот момент думали только о своих детях. Как те справятся с внуками, без их помощи. Это сейчас я понимаю, что было тем «старикам» лет по пятьдесят… Муж обхватил своими руками голову жены, стараясь спрятать её, предохранить от удара… Их выбросило из самолета при взрыве баков. Почти все сгорели тогда. Как можно об этом не написать? Ну, как можно?
Как можно не написать о том, как упившись вусмерть, на радостях от того, что уходит в «загранку», команда огромного сухогруза проморгала пассажирский пароход «Адмирал Нахимов» с двумя тысячами пассажиров и членов экипажа на борту и разрезала его пополам. Как можно не написать? И где взять те единственные слова, чтобы читатели воочию у-в-и-д-е-л-и , как не «отклеивались» закрашенные сотнями слоев краски тросы спасательных шлюпок, как выливалась из каких-то бочек нитрокраска на головы тонущих в полной темноте и истерическом вое людей. Как мужчины (мужчины ли?) вырывали спасательные плотики из-под обезумевших детей, как срывали с женщин спасательные пояса, которых, конечно же, и как всегда, не хватило на всех…. И как подоспевшие спустя тридцать минут катера береговой охраны резали винтами живых еще людей. Вот, скажите мне, писатели и поэты, - КАК?
Обязательно напишу об этом, и еще о тысяче тысяч других жизней и смертей. Если слова нужные найду.
И если времени оставшегося хватит.
И не один я такой. Нас тысячи.
И имя нам – самодеятельные литераторы интернета.