. . . . . . . памяти ФРАНКА посвящается

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И вновь [мне] придётся излишества лемму кроить,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Меж косностью слов обнов[лять] исполнимости клятв –
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . [Где] в сумерках стылых вишнёвый закат укорит,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Тягучим сиропом [воспол]нив утопию правд.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . (Виктор Очир-Гаряев, "Провинция чувств")


Империя света достигла сиянья цветов –
Но некому выдохнуть звук или слово – в закат.
Дрожащее марево солнца увяло, зато
Волшебные волны, мерцая, снуют в облаках.

Печаль... Да, я знаю, откуда приходит печаль –
И режет на части – лучами колеблемый свет,
Выводит на лбу ослепительный символ-печать...
И ты восстаёшь – даже если тебя уже нет.

Что в венах редеет – вишнёвый закат или кровь?
Что в веках струится – вода или проблески дня?
И будут молебны – на Спас, Рождество и Покров –
Когда воспоют, но не вспомнят – тебя и меня...

А в сумерках летних мальчишка, разлив молоко,
Поймёт, что не крикнет уже никогда – на простом
Наречии – радужный зов кучевых облаков:
«Империя света достигла сиянья цветов!»