Был следователь тонкий меломан, По-своему он к душам подбирался. Он кости лишь по крайностям ломал, Обычно же допрашивал под Брамса. Когда в его модерный кабинет втолкнули их, То без вопросов грубых, Он предложил "Дайкири" и конфет, А сам включил, как бы случайно "Грюндинг"... И задышал проснувшийся прелюд, Чистейший, как ребенок светлоглазый, Нашедший неожиданный приют В «батистовской» тюрьме под Санта-Кларой. ...Их было двое. Мальчик лет семнадцати, Он рано верить перестал Христу И дёру дал из мирной семинарии, Предпочитая револьвер кресту. Теперь стоял он мрачно, непреклонно, С презрительно надменным холодком. И лоб его высокий, непокорно, Грозил колючим рыжим хохолком. И девочка, и тоже лет 17-ти, Она из мира благородных дам, Из мира нудных лекций по семантике Бежала в мир гектографов и бомб. И отвлеченно, в платье белом-белом, Она стояла перед подлецом, И черный дым волос парил Над бледным, голубовато-фресковым лицом. Но следователь ждал: он знал что музыка, Пуская в ход все волшебство своё, Находит в душах щель, пусть даже узкую, И властно проникает сквозь неё. И там она ей полная владычица, Она с собой приносит целый мир, Плодами этот мир в ладони тычется, Листвой шумит и птицами грешны, Там отливают лунным плечи, шеи, Там пароходов огоньки горят. Он, как самою жизнью, искушенье, И люди жить хотят и ... говорят! И вдруг заметил следователь: юноша На девушку по-странному взглянул, Как будто, что-то понял он, задумавшись Под музыку, под плеск и ее гул. Зашевелил губами он, забывшийся, Сдаваясь, вздрогнул хохолок на лбу, И следователь был готов записывать, И вдруг услышал тихое: "люблю...". И девушка, открыв глаза огромные, Как будто не в тюрьме, а на пиру, Где пальмы, птицы и цветы багровые, Приблизившись, ответила: «люблю…» Им Брамс помог. Им, а не их врагам. И следователь в ярости на Брамса Бил юношу кастетом по губам, Стараясь вбить его «люблю» обратно. ...Я думаю о вечном слове том, Его мы отвлеченно произносим, Обожествляем, а при всем при том Порою слишком просто произносим. Я, глубоко в себя, его запрячу, Я, буду помнить, тверд, неумолим, Что вместе с ним уходят в бой за правду, И побеждают, вместе с ним...
На дворе играют дети в ту прошедшую войну. Чью-то бабушку в берете клонит медленно ко сну. Дети в небо бьют из пушек, дети с воздуха бомбят, -- много сделали игрушек папы-мамы для ребят. Поливает двор машина. Дяди бьются в домино... Дети станут все большими, сходят вечером в кино. У детей родятся дети, будет больше их вдвойне. ...А у бабушки в берете дети там... На той войне.
Как все мы веселы бываем и угрюмы, Но если надо выбирать и выбор труден, Мы выбираем деревянные костюмы, Люди, люди...
Нам будут долго предлагать - не прогадать. - Ах! - скажут,- что вы, вы еще не жили! Вам надо только-только начинать... - Ну, а потом предложат: или-или.
Или пляжи, вернисажи или даже Пароходы, в них наполненные трюмы, Экипажи, скачки, рауты, вояжи... Или просто - деревянные костюмы.
И будут веселы они или угрюмы, И будут в роли злых шутов иль добрых судей, Но нам предложат деревянные костюмы, Люди, люди...
Нам могут даже предложить и закурить. - Ах! - вспомнят, - вы ведь долго не курили. Да вы еще не начинали жить...- Ну, а потом предложат: или-или.
Дым папиросы навевает что-то... Одна затяжка - веселее думы. Курить охота, ох, курить охота! Но надо выбрать деревянные костюмы.
И будут вежливы и ласковы настолько - Предложат жизнь счастливую на блюде. Но мы откажемся... И бьют они жестоко, Люди, люди, люди...
Осколком крупного снаряда Он ранен... Жив еще пока... Лежит. Ему немного надо - Воды, воды лишь два глотка! Гудят виски в железных клещах. Гудят, а где-то тишина, И в берега крутые плещет Реки студеная волна. Жара... Грохочет канонада. Клубится пыль у большака... Солдату ничего не надо. Воды, воды лишь два глотка!..
Ветеран продаёт ордена, Чтоб не кланяться ради Христа. Что ж молчишь ты, родная страна? Или совесть твоя не чиста? Этот орден его за Москву, А другой - за Рейхстаг, за Берлин, Он стоит на Горбатом мосту Без друзей боевых, сам-один. Этот друг его пал под Москвой, И упал у Рейхстага другой. И стоит ветеран сам не свой, Вечный пленник Второй Мировой. Он сберёг тебя, Родина-Мать, А друзей не сумел уберечь. Сколько минуло лет и опять Он услышал немецкую речь. Он стоит на Горбатом мосту, Перед Богом и Родиной чист. Этот орден его за Москву Покупает седой интурист. Гладколицый сухой господин, Как и он, ветеран по годам. - Если хочешь, бери за Берлин. А Москву я тебе не отдам.
Ах, война, что ж ты сделала, подлая: стали тихими наши дворы, наши мальчики головы подняли, повзрослели они до поры, на пороге едва помаячили, и ушли, за солдатом - солдат... До свидания, мальчики! Мальчики, постарайтесь вернуться назад. Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими, не жалейте ни пуль, ни гранат, И себя не щадите вы, и все-таки постарайтесь вернуться назад. Ах, война, что ж ты, подлая, сделала: вместо свадеб - разлуки и дым. Наши девочки платьица белые раздарили сестренкам своим. Сапоги - ну куда от них денешься? Да зеленые крылья погон... Вы наплюйте на сплетников, девочки, мы сведем с ними счеты потом. Пусть болтают, что верить вам не во что, что идете войной наугад... До свидания, девочки! Девочки, постарайтесь вернуться назад.
Булат Окуджава
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
