Александр Александрович СОПРОВСКИЙ. Родился 21 октября 1953 года в Москве. Стихи начал писать в августе 1969 года, до этого "стихов, за исключением Пушкина, долгое время не любил и не понимал, зачем они пишутся." В 70-80-х годах учился с перерывами на филологическом и историческом факультетах МГУ. В те же годы работал бойлерщиком, сторожем, в том числе церковным, рабочим в экспедиции. На рубеже 1974 и 1975 гг. вместе с Сергеем Гандлевским, Бахытом Кенжеевым, Татьяной Полетаевой, Алексеем Цветковым и другими участвовал в литературной группе «Московское Время». В 1982 г. из-за публикаций на Западе был отчислен с последнего курса университета. В 1983 г. ему были предъявлены сразу два прокурорских предостережения: за антисоветскую агитацию и за тунеядство. Александр Сопровский погиб под колесами автомобиля 23 декабря 1990 года. Сергей Гандлевский написал о Сопровском замечательное эссе "Чужой по языку и с виду", с которым можно ознакомиться здесь: http://www.vavilon.ru/texts/prim/gandlevsky4-2.html
* * *
В Европе дождливо (смотрите футбольный обзор) Неделю подряд: от Атлантики и до Урала. В такую погоду хороший хозяин на двор Собаку не гонит... (И курево подорожало.)
В такую погоду сидит на игле взаперти Прославленный сыщик - и пилит на скрипке по нервам... (И водка уже вздорожала - в два раза почти На 2.43 по сравнению с 71-м.)
И общее мненье - что этого так бы не снес (ни цен этих, то есть на водку, ни этой погоды) Хороший хозяин: не тот, у которого пес, А тот, у кого посильнее, чем Фауст у Гете.
Над Лондоном, Осло, Москвой - облака, будто щит, И мокрых деревьев разбросаны пестрые рати. Которые сутки подряд - моросит, моросит, И в лужах холодных горят фонари на Арбате.
Сентябрь обрывается в небо. Глаза подниму - Все те же над городом изжелта-серые тучи. Когда бы ты знала, как нехорошо одному. Когда бы не знал я, что вместе бывает не лучше.
Есть чувства, по праву приставшие поздней любви. Гуляет над миром отравленный ветер разлуки. Войди в этот воздух, на слове меня оборви - Когда все из рук вон, когда опускаются руки.
Шаги на площадке. Нестоек наш жалкий уют. И сон на рассвете - как Божья последняя милость. И памяти столько хранит завалящий лоскут, А в памяти столько души - сколько нам и не снилось.
И я не спеша, раскурю отсыревший табак И словно признанья вполголоса молвлю былому... В Европе дождливо. Хозяева кормят собак, И те, как хозяева, с важностью бродят по дому.
1981
* * *
Опять на пробу воздух горек, Как охлажденное вино. Уходит год. Его историк Берет перо, глядит в окно. Там город сумерками залит, Повизгивают тормоза, Автомобиль во мглу сигналит - И брызжет фарами в глаза.
Там небо на краю заката, Вдаль от огней и кутерьмы, Отсвечивает желтовато, Проваливаясь за холмы. И, бледно высветив погосты За лабиринтами оград, Осенние сухие звезды В просторном космосе горят.
Быть может, через меру боли, Смятенья, страха, пустоты Лежат поля такой же воли, Такой же осени сады. Быть может, застилая очи, Проводит нас за тот порог Бессвязный бред осенней ночи, Любви и горечи глоток.
Как будто легкий стук сквозь стену В оцепененье полусна, Как будто чуткую антенну Колеблет слабая волна. Как будто я вношу с порога, Пройдя средеи других теней, Немного музыки. Немного Бессоной памяти моей.
1985
* * *
Я из земли, где все иначе, Где всякий занят не собой, Но вместе все верны задаче: Разделаться с родной землей. И город мой - его порядки, Народ, дома, листва, дожди - Так отпечатан на сетчатке, Будто наколот на груди.
Чужой по языку и с виду, Когда-нибудь, Бог даст, я сам, Ловя гортанью воздух, выйду Другим навстречу площадям. Тогда вспорхнет - как будто птица, Как бы над жертвенником дым - Надежда жить и объясниться По чести с племенем чужим.
Но я боюсь за строчки эти, За каждый выдох или стих. Само текущее столетье На вес оценивает их. А мне судьба всегда грозила, Что дом построен на песке, Где все, что нажито и мило, Уже висит на волоске,
И впору сбыться тайной боли, Сердцебиениям и снам - Но никогда Господней воли Размаха не измерить нам. И только свет Его заката Предгрозового вдалеке - И сладко так, и страшновато Забыться сном в Его руке.
1984
* * *
Б.Кенжееву
Записки из мертвого дома, Где все до смешного знакомо, Вот только смеяться грешно - Из дома, где взрослые дети Едва ли уже не столетье, Как вены, вскрывают окно.
По-прежнему столпотвореньем Заверчена с тем же терпеньем Москва, громоздясь над страной. В провинции вечером длинным По-прежнему катится ливнем Заливистый, полублатной.
Не зря меня стуком колесным - Манящим, назойливым, косным - Легко до смешного увлечь. Милее домашние стены, Когда под рукой - перемены, И вчуже - отчетливей речь.
Небось нам и родина снится, Когда за окном - заграница, И слезы струятся в тетрадь. И пусть себе снится, хвороба. Люби ее, милый, до гроба: На воле - вольней выбирать...
А мне из-под спуда и гнета Все снится - лишь рев самолета, Пространства земное родство. И это, поверь, лицедейство - Что будто бы некуда деться, Сбежать от себя самого.
Да сам то я кто? И на что нам Концерты для лая со шмоном - Наследникам воли земной? До самой моей сердцевины Сквозных акведуков руины, И вересковые равнины, И - родина, Боже Ты Мой...
1983
ПЕРВОЕ ПУНИЧЕСКОЕ ПОСЛАНИЕ
С.Гандлевскому
Я расскажу тебе, Серега (Ты рад, я вижу по глазам), Как левым бортом "Саратога" Развертывается к пескам. Уже ишак ревет спросонок, И горизонт расцвесть готов, И замерли на рейде сорок Сопровождающих судов. Под килем бездна голубая, С востока - золотая мгла, И вздрогнет первый луч, играя На серой плоскости крыла. Все шире свет по небосклону. Свежее ветер перемен. Так отворился Сципиону Приговоренный Карфаген. Воспоминания игривы - Но это, кореш, навсегда, Здесь по ночам летают рыбы, Фосфоресцирует вода. И праздный раб слагает оду Тому, кто, не страшась толпы, Мечом распространил свободу За Геркулесовы Столпы.
Апрель 1986
* * *
Кто на пресненских? Тихо в природе, Но под праздник в квартале пустом Бродит заполночь меж подворотен Подколонной гармоники стон. Вся в звездах запредельная зона. Там небесная бредит овца, Или Майру зовет Эригона, Чтобы вместе оплакать отца. А на Пресне старик из Ростова Бессловесное что-то поет. Не поймешь в этой песне ни слова, Лишь беззубо колышется рот. И недаром обиженный дядя - Честь завода, рабочая кость - Вымещает на старом бродяге Коренную, понятную злость. И под небом отчаянно-синим Он сощурился на старика, Слово ищет, находит с усильем: - Как тебя не убили пока? Как тебя не убили, такого? - А старик только под нос бурчит, Не поймешь в этой песне ни слова, Да и песня уже не звучит. Тихо длятся февральские ночи. Лишь гармоника стонет не в лад, Да созвездий морозные очи На блестящие крыши глядят. Поножовщиной пахнет на свете В час людских и кошачьих грехов. Волопас, ты за это в ответе: Для чего ты поил пастухов?
1975
* * *
На Крещенье выдан нам был февраль Баснословный: ветренный, ледяной - И мело с утра, затмевая даль Непрогладной сумеречной пеленой.
А встряхнуться вдруг - да накрыть на стол! А не сыщется повода - что за труд? Нынче дворник Виктор так чисто мел, Как уже не часто у нас метут.
Так давай не будем судить о том, Чего сами толком не разберем, а нальем и выпьем за этот дом Оттого, что нам неприютно в нем.
Кикегор не прав, у него поэт Гонит бесов силою бесовской, И других забот у поэта нет, Как послушно следовать за судьбой.
Да хотя расклад такой и знаком, Но поэту стоит раскрыть окно - И стакана звон, и судьбы закон, И метели мгла для него одно.
И когда, обиженный, как Иов, Он заводит шарманку своих речей - Это горше меди колоколов, Обвинительных актов погорячей.
и в метели зримо: сколь век ни лих, Как ни тщится бесов поднять на щит - Вот, Господь рассеет советы их, По земле без счета их расточит.
А кому - ни зги в ледяной пыли, Кому речи горькие чересчур... Так давайте выпьем за соль земли, За высоколобый ее прищур.
И стоит в ушах бесприютный шум - Даже в ласковом, так сказать, плену... Я прибавлю: выпьем за женский ум, За его открытость и глубину.
И, дневных забот обрывая нить, Пошатнешься, двинешься, поплывешь... а за круг друзей мы не станем пить, Потому что круг наш и так хорош.
В сновиденье лапы раскинет ель, Воцарится месяц над головой - И со скрипом - по снегу - сквозь метель - Понесутся сани на волчий вой.
1981
* * *
А. Цветкову
Судьба опростается в марте. Стукач ухмыльнётся в стакан, На синей захватанной карте Прояснится меридиан. И снега смертельное тленье Нацелится в окна контор, — Когда за барьер отделенья Пройдёт деловитый майор.
Пока в фессалийских прядильнях Вершится зачатье времён, Железный московский будильник В зеркальном шкафу погребён, Горячечны зимние споры, Но замкнутый контур бесед Выводит душа на просторы, Берёт атлантический след.
И хрипнет над миром кассета В толкучке издательств и плах, Конца стародавнего света Успешный пророческий страх. Молчанья кромешные своды Стигийскому небу сродни. Последнее утро природы В угарной лиловой тени.
Я встал на колени с абзаца, Прислушайся к горьким словам: Нам нужно на свете держаться, Как птицам, камням и волкам. В волнистых напевах английских Зайдешься кровавой слюной, Ищи среди верных и близких Отчизну надежды земной.
Заплечные мэтры матёры, Но слушай, что друг говорит: — Мы чёрной земли мушкетёры, И шпаги хлопочут навзрыд. Содержат рассыпчатый порох Богатые кровью сердца. Души нерасчётливый шорох Мудрее сознанья конца.
Мы в силах устроить, чтоб души Не канули в письменный хлам. Не так уж нас мало, послушай, Идёт к новогодним столам. Такая нам светит карьера, Что встанут пред нами с тобой По струнке — майор у барьера И маршал у кнопки стальной.
20 декабря — 18 января 1975
* * *
Липа, ясень, рябина, два тополя пирамидальных, Семь берез под окном. ............................ В небесах пустырей рассыпались осенние звезды, Среди них и моя. .......................... Человечье жилье все мерещится мне полустанком, Полустанок - жильем.
Будет где погрустить. А прощаться навеки не скоро И до крайней беды - Лишь бы мне в изголовье хватило к утру "Беломора" Да холодной воды.
Александр Александрович СОПРОВСКИЙ. Родился 21 октября 1953 года в Москве. Стихи начал писать в августе 1969 года, до этого "стихов, за исключением Пушкина, долгое время не любил и не понимал, зачем они пишутся." В 70-80-х годах учился с перерывами на филологическом и историческом факультетах МГУ. В те же годы работал бойлерщиком, сторожем, в том числе церковным, рабочим в экспедиции. На рубеже 1974 и 1975 гг. вместе с Сергеем Гандлевским, Бахытом Кенжеевым, Татьяной Полетаевой, Алексеем Цветковым и другими участвовал в литературной группе «Московское Время». В 1982 г. из-за публикаций на Западе был отчислен с последнего курса университета. В 1983 г. ему были предъявлены сразу два прокурорских предостережения: за антисоветскую агитацию и за тунеядство.
