Алексей Петрович ЦВЕТКОВ, поэт, публицист, переводчик, преподаватель. Родился в 1947 году в Станиславе (ныне Ивано-Франковск), вырос в Запорожье. Входил в андерграундную литературную группу «Московское время», участники которой сейчас говорят: «Мы и понятия не имели, что как-то называемся». Учился на журфаке и истфаке МГУ. В 1975 году был арестован и депортирован из Москвы. Теме отъезда и разлуки с друзьями посвящено много его пронзительных стихотворений. Жил в Америке, закончил Мичиганский университет, имеет звание доктора философии. Выпустил за границей несколько поэтических сборников, после чего в 1987 году перестал писать стихи, в печати появлялись только его эссе, проза, также была напечатана его неоконченная поэма в прозе «Просто голос».
В 2004 году в Интернете появилось стихотворение «было третье сентября...», которым поэт откликнулся на трагедию в Беслане. Стихотворение вызвало самые противоречивые отзывы – от полного неприятия до полного же восторга. Однако критики единодушны в том, что возвращение Цветкова-поэта – одно из самых радостных литературных событий последнего десятилетия.
Алексей Цветков по праву считается одним из самых образованных поэтов современности. Сейчас живет в Праге, ведет на радио «Свобода» передачу «Седьмой континент», посвящённую Интернету и пишет стихи, которые можно прочитать на его страничке в ЖЖ: http://aptsvet.livejournal.com/ .
Ситуация А. Человек возвратился с попойки В свой покинутый дом, на простор незастеленной койки, Как шахтерская смена спускается в душный забой. Он подобен корове в канун обязательной дойки, Но доярка в запое, и что ему делать с собой? Он прикроет окно, где свинцовые звезды навылет, Сигарету зажжет, бельевую веревку намылит И неловко повиснет, скрипя потолочной скобой.
Ситуация В. Соблюдая отцовский обычай, Он пройдет до конца по тропе орденов и отличий, Приумножит почет и пристойный достаток в семье. Но проснется душа, словно осенью выводок птичий, И останется плоть остывать на садовой скамье. Он ложится навек под ковер замерзающих пашен, Погребальный пиджак орденами богато украшен. Что он выиграл, бедный, с нетронутой болью в лице? Ситуация А. Ситуация В. Ситуация С.
* * *
Бредит небо над голым полем, И дорога белым-бела. С обезглавленных колоколен Облетают колокола.
Опадают, раскинув руки, И по ниточкам снежных трасс Одиноко блуждают звуки, Забинтованные до глаз.
Тихой стужей и летом сонным Под ногами дрожит, пыля, До краев колокольным звоном Переполненная земля.
* * *
У лавки табачной и винной В прозрачном осеннем саду Ребенок стоит неповинный, Улыбку держа на виду. Скажи мне, товарищ ребенок, Игрушка природных страстей, Зачем среди тонких рябинок Стоишь ты с улыбкой своей? Умен ты, видать, не по росту, Но все ж, ничего не тая, Ответь, симпатичный подросток, Что значит улыбка твоя? И тихо дитя отвечает: С признаньем своим не спеши. Улыбка моя означает Неразвитость детской души. Я вырасту жертвой бессонниц, С прозрачной ледышкой внутри. Ступай же домой, незнакомец, И слезы свои оботри.
* * *
Небо с немочью зубною Спит в рентгеновском луче. Ходит смерть моя за мною С бормашиной на плече. Боль проложена повсюду, Не унять ее, паскуду, Даже током УВЧ.
Ночь у лавочки табачной Темной болью проливной. Кроме жизни неудачной, Нет надежды под луной. Свет неоновый по коже – Нынче в жизни непогоже, В горле горькая вода. Я друзей моих, похоже, Не увижу никогда.
Есть у смертного обуза В виде спелого арбуза Под картузным козырьком, С неподвижным языком. И лицо его былое На живых глядит в поту, Словно сердце нежилое Отражается во рту.
* * *
Оскудевает времени руда. Приходит смерть, не нанося вреда. К машине сводят под руки подругу. Покойник разодет, как атташе. Знакомые съезжаются в округу В надеждах выпить о его душе. Покойник жил – и нет его уже, Отгружен в музыкальном багаже. И каждый пьет, имея убежденье, Что за столом все возрасты равны, Как будто смерть – такое учрежденье, Где очередь – с обратной стороны.
Поет гармонь. На стол несут вино. А между тем все умерли давно, Сойдясь в застолье от семейных выгод Под музыку знакомых развозить, Поскольку жизнь всегда имеет выход, И это смерть. А ей не возразить.
Возьми гармонь и пой издалека О том, как жизнь тепла и велика, О женщине, подаренной другому, О пыльных мальвах по дороге к дому, О том, как после стольких лет труда Приходит смерть. И это не беда.
* * *
В тот год была неделя без среды И уговор, что послезавтра съеду. Из вторника вели твои следы В никак не наступающую среду. Я понимал, что это чепуха, Похмельный крен в моем рассудке хмуром, Но прилипающим к стеклу лемуром Я говорил с тобой из четверга. Висела в сердце взорванная мина. Стояла ночь, как виноватый гость. Тогда пришли. И малый атлас мира Повесили на календарный гвоздь.
Я жил, еще дыша и наблюдая, Мне зеркало шептало: "Не грусти!" Но жизнь была как рыба молодая, Обглоданная ночью до кости, – В квартире, звездным оловом пропахшей, Она дрожала хордовой струной. И я листок твоей среды пропавшей Подклеил в атлас мира отрывной. Среда была на полдороге к Минску, Где тень моя протягивала миску Из четверга, сквозь полог слюдяной.
В тот год часы прозрачные редели На западе, где небо зеленей, – Но это ложь. Среда в твоей неделе Была всегда. И пятница за ней, Когда сгорели календарь и карта. И в пустоте квартиры неземной Я в руки брал то Гуссерля, то Канта, И пел с листа. И ты была со мной.
* * *
Меня любила врач-нарколог, Звала к отбою в кабинет. И фельдшер, синий от наколок, Во всем держал со мной совет. Я был работником таланта С простой гитарой на ремне. Моя девятая палата Души не чаяла во мне.
Хоть был я вовсе не политик, Меня считали головой И прогрессивный паралитик, И параноик бытовой. И самый дохлый кататоник Вставал по слову моему, Когда, присев на подоконник, Я заводил про Колыму.
Мне странный свет оттуда льется: Февральский снег на языке, Провал московского колодца, Халат, и двери на замке. Студенты, дворники, крестьяне, Ребята нашего двора Приказывали: "Пой, Бояне!" – И я старался на ура.
Мне сестры спирта наливали И целовали без стыда. Моих соседей обмывали И увозили навсегда. А звезды осени неблизкой Летели с облачных подвод Над той больницею люблинской, Где я лечился целый год.
* * *
Я мечтал подружиться с совой, но, увы, Никогда я на воле не видел совы, Не сходя с городской карусели. И хоть память моя оплыла, как свеча, Я запомнил, что ходики в виде сыча Над столом моим в детстве висели.
Я пытался мышам навязаться в друзья, Я к ним в гости, как равный, ходил без ружья, Но хозяева были в отъезде, И, когда я в ангине лежал, не дыша, Мне совали в постель надувного мыша Со свистком в неожиданном месте.
Я ходил в зоопарк посмотреть на зверей, Застывал истуканом у дачных дверей, Где сороки в потемках трещали, Но из летнего леса мне хмурилась вновь Деревянная жизнь, порошковая кровь, Бесполезная дружба с вещами.
Отвинчу я усталую голову прочь, Побросаю колесики в дачную ночь И свистульку из задницы выну, Чтоб шептали мне мыши живые слова, Чтоб военную песню мне пела сова, Как большому, но глупому сыну.
* * *
Полуживу – полуиграю, Бумагу перышком мараю, Вожу неопытной рукой. Вот это – лес. Вот это – речка. Двуногий символ человечка. И ночь. И звезды над рекой.
Дыши, мой маленький уродец, Бумажных стран первопроходец, Молись развесистой звезде. Тиха тропа твоя ночная, Вода не движется речная И лес в линованной воде.
Я сам под звездами немею, Полухочу – полуумею, Прозрачный, маленький такой, С тех пор, как неумелый кто-то Меня на листике блокнота Изобразил живой рукой.
Из цикла «Сердце по кругу»
3
С.Г.
Время за полночь медленным камнем, За холодным стеклом ни шиша. Только мы до утра тараканим, Насекомую службу верша. В эту пору супружеской пашней Рассыпают свои семена Обитатели жизни всегдашней, Не любившие нас дотемна.
Разве дома тебя не ругали За привычку в такие часы Разминаться по стенке кругами, Вдохновенно топорща усы? В эту пору внутри организма Незакатное пламя бело, Но, как яркий пример атавизма, Нелетавшее дремлет крыло.
Не кори, что в ближайшую среду Тихомолкой в кухонном тряпье Я с родительской площади съеду, Изменив тараканьей тропе. Но, зайдя к тебе прежде за плинтус, Керосину хлебнуть задарма, Я от слез неожиданных слипнусь, И проститься не хватит ума. Для того ли мы дни раздарили, Как реликтовый бор под пилу, Чтобы нас, наконец, раздавили На чужом пенсильванском полу?
5
До восхода успели одеться, За едой второпях рассвело. На крыльцо выносили Младенца, Подавали Марии в седло. И шагнул за ворота Иосиф, Мимолетного взгляда не бросив На глухое спросонок село.
Петухи отгорланили зорю, Гарнизону вручили приказ. И вошли в обреченную зону, Облеченные сталью кирас. Вифлеем пробуждался дворами, И привычно младенцы орали, Как и в прежние годы не раз.
Поначалу входили, робея, Ковыряли копьем как-нибудь. И бросалась, рыча, Ниобея, Словно рысь, на железную грудь. И, обрызганы соком соленым, По ребячьим мозгам несмышленым Пролагали отчетливый путь
Виноградари царского сада, Трудолюбием поражены. А Иосиф семейное стадо Уводил по тропе тишины, По дороге, петляющей круто, Предъявляя агентам "Сохнута" Долгожданную визу Жены.
* * *
мой сосед семен никитин царь пирита и слюды из америки не виден словно молния с луны
про алтай и водный слалом не расскажет мне теперь потому что в сердце слабом места не было терпеть
помню жили через номер рассуждали про режим я живой никитин помер от судьи не убежим
там на кладбище райцентра золотые вензеля наша братская плацента мать твою сыра земля
там средь маковых головок гнет режима не силен отдохни теперь геолог скоро свидимся семен
* * *
и. п. павлов хоть выпить слабак был известный любитель собак чуть завидит проделает дырку ток пропустит подставит пробирку жаль профессор реакции фрейд причинил ему видимый вред
раз надумал и. п. алкоголя достоверно исследовать вкус но не чтоб как неопытный коля в лужниках отрубиться под куст перед зеркалом собственноручно выпивал совершенно научно и в уме заприметив дефект приблизительно понял эффект
если б сумму значительных денег отслюнил мне стокгольмский синклит было б ясно зачем академик перед зеркалом в зюзю сидит сам я больше в пивных не бушую от вина не встаю на дыбы и собаку держу небольшую не сверля в ней особой дыры я в научный не верю прогресс даже к фрейду исчез интерес
* * *
мы стихи возвели через силу как рабы адриановы рим чтоб грядущему грубому сыну обходиться умелось без рифм мозг насквозь пропряла ариадна били скифа до спазма в ружье чтоб наследным рабам адриана развиваться без рима уже
кругозор населения уже и не каждая баба при муже но бесспорный аларих орел он штаны нам носить изобрел в наши годы бои не стихали но в невинной мечте доползти мы полки поднимали стихами в кровь сбивая шрифты до кости
звезды в реках текли недвижимы степь текла под копыта коней и враждебные наши режимы доживали в обнимку на ней ночь была без имен и названий мы следили за ней из развалин отличать не по рангу смелы римский меч от парфянской стрелы
протяни онемевшему небу тишины неуместную весть святый боже которого нету страшный вечный которого есть одели моисеевой кашей загляни в неживые глаза пуст ковчег зоологии нашей начинать тебе отче с аза
на постройку ассирий и греций в хороводе других парамеций возводить карфаген и шумер вот такие стихи например
* * *
еще вовсю живешь и куришь наносишь времени визит но в головах дамоклов кукиш для пущей вечности висит
в такой мгновенный промежуток строка в контракте не видна что речь дается кроме шуток как женщина или война
скоту пристало рвать постромки стремглав на зимней мостовой отринув инструмент постройки миров из пены мозговой
вот только вынесут одеться дойдет на каменном ветру и смертный всхлип и крик младенца стенографируют вверху
* * *
в полдневную темень на страшном ветру потухшее тело чернело вверху но те что расправу вершили еще разойтись не спешили
один милосердно ускорить финал меж ребер копье на полпяди вогнал по личной какой-то причине приход облегчая кончине
с душой эта плоть расквиталась давно но жалу копья поддалась все равно кровавую выплеснув воду на шлемы латинскому взводу
поодаль безгласные стиснув уста ждал отрок которому прямо с креста он мать поручал умирая и петр и мария вторая
от стен где вчера он учил невредим состав омовенья принес никодим в льняную укутали робу и стражей приставили к гробу
уже овчары поднимали жезлы пасхальную снедь собирали в узлы и ангел его благовестный на склон поднимался окрестный
но думалось в горестной спешке петру что незачем в храм приходить поутру что время готовиться к тратам вернуться на промысел с братом
еще не гасила мария огня вперясь в непроглядную стену еще в обещание третьего дня не верилось крестному тлену
* * *
было третье сентября насморк нам чумой лечили слуги ирода-царя жала жадные дрочили опустили всю страну поступили как сказали потный раб принес к столу блюдо с детскими глазами
звонче музыка играй ободряй забаву зверю если есть кому-то рай я теперь в него не верю со святыми не пойду соглашаюсь жить в аду
в царстве ирода-царя кровь подсохла на рассвете над страной горит заря на траве играют дети все невинны каждый наш я предам и ты предашь
