Распахнутые окна не спасают от духоты. Блузка прилипла к спине, а вдоль позвоночника одна за другой стекают омерзительно горячие капли. «Рексона» бессильна. Воздух похож на теплый глицерин: вязкий, почти прозрачный и совершенно не пригодный для дыхания. Старые липы, растущие вокруг школы, хотя бы не пускают внутрь солнце. Оно смогло просочиться лишь редкой россыпью зайчиков, которым тоже не под силу шевелиться в такую жару. Обвожу эти раскаленные пятачки гелевой ручкой. Получилась парта в горошек. Танька, скосив глаза на мое «художество», фыркает и начинает еще энергичнее обмахиваться дневником. Отголоски ее телодвижений долетают и до меня. Спасибо, подружка. Народ, обезоруженный климатическими условиями, пребывает в полудреме. Некоторые даже делают вид, что внимают физичке, которая застыла у доски в позе оперной певицы. Повторение – мать учения. И как им не надоедает вещать одно и то же из года в год, каждый день? Для тех, кому начхать на всю эту науку… Как говорит про Тортиллу папуля, «настоящая учительница: в костюме и с пучком». Сцепила руки перед тем местом, где должна находиться грудь, и трындит про энтропию. Красивое слово. Так мера порядка или беспорядка? Ничего не понимаю. Форма шара совершенна… звезды… планеты… падающие капли… жидкость в невесомости… Так много знать – вредно. Не будь этой проклятой жары, энтропии не поздоровилось бы с моей помощью. Но – нет. Сижу, вся такая идеальная. Круглая отличница снаружи, круглая дура – внутри. Само совершенство. Кожу на затылке сводит от пристального взгляда. Нет, я не стану оборачиваться. И поправлять волосы не стану. Тебя, мачо по имени Толик, я видела вчера с какой-то девахой. Вы стояли на остановке и мило беседовали. Ничего такого, но стояли вы слишком близко друг к другу. Заштриховываю одного из уснувших на парте зайчиков. В семействе золотых появился черный мутант. Зато – идеальный по форме. Часы, висящие над доской, всю жизнь спешат на шесть минут, но даже по их показаниям до звонка еще целая вечность. Тяжело скакнула на следующее деление минутная стрелка. Для нее час – круглый… Не смотри так, Толян, я тебя игнорирую. Смирись: ты несовершенен, и не имеешь никакого права приумножать мою энтропию. - Очнись, спящая красавица, - толкает меня локтем Танька. – Тортилла по рядам пошла. Прикрываю зайчиков раскрытой тетрадью, и теперь готовы воспламениться некоторые формулы. Словно кто-то навел на бумагу увеличительное стекло. Учебный год заканчивается. Целый год ты сидишь позади, через парту от меня. С тех пор, как перешел в нашу школу. Круглый год. Почему круглый? Что ж она так давит на мозги, Тортилла обожаемая?! Давай попробуем рассуждать, это отвлекает. Двенадцать часов на циферблате; столько же месяцев. На севере находится декабрь – полночь. Март на востоке, июнь – самый юг, сентябрь – запад. Все логично, только совсем не нравится. Абсолютно. У меня с некоторых пор другая система отсчета. Переворачиваю несколько тетрадных страниц, и они скользят, будто пружина смазана маслом. Жирная точка внизу – 1 сентября. В классе появляется новенький. Баскетболист, каратист и внебрачный сын Бандераса в одном флаконе. Обосновавшись за последней партой у окна, эта гремучая смесь делает мою жизнь невыносимой. Не буду же я вертеться, как все остальные девчонки! И к доске меня редко вызывают… Аккуратно тяну линию вверх. Первые две четверти прошли практически молча и вприглядку, - тихий ужас. Второй точкой обозначим Новый Год, он же – поворотный момент. На вечере для старшеклассников мы с Толяном впервые танцевали, что обеспечило мне ненависть всех присутствовавших дам, кроме Таньки. У подруги роман со студентом, ей ровесники на фиг не нужны. Январь и февраль вышли неприлично долгими. Во-первых, Толик с родителями провел каникулы в Китае. Во-вторых, я немного сломала ногу. Какая-то ерундовая косточка, и месяц в гипсе! Но он приходил, когда не было тренировок, и звонил каждый вечер. Шутил, мерзавец: «На костылях ты от меня далеко не убежишь». Ну-ну, красавчик. Калекой я не стала. Еще одна точка, за ней – весна. До вчерашнего дня все было, как в кино, и даже лучше. Стараясь не вспоминать, веду линию вниз. Ровненько, пряменько, рука не дрожит. Получилась большая буква «П», чего и следовало ожидать. Пушной зверек во всей красе. Подонок. Паскуда. Паразит! Презираю!!! - Ты чего бесишься? – шепчет Танька. Оказывается, вместо четвертой точки получилась уже дырка в тетради. Черт с ней, все равно почти закончилась. И год – тоже, впереди лето. Как же?.. Ну, ты еще слезу пусти! Прямо на изуродованную тетрадь падает сложенная вчетверо записка. Чисто баскетбольный бросок. Шлепнув соседку по протянутой руке, разворачиваю: «Юль, хватит дуться, плиз. Вчера пришлось провожать тетку, вернулся поздно, у тебя уже света не было. Поэтому и не позвонил». Да, он говорил, что имеет тетушку всего на три года старше… Соединяю линией две нижние точки, замыкая квадрат. Надвигающееся лето я переживу. Но обернусь все равно не раньше, чем грянет звонок. Не плюй в колодец: вылетит - не поймаешь
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Из кухни одуряюще пахнет кофе. Шорох шлепанцев, звяканье чашек. Наверное, еще и бутерброды с сыром приготовила — как же, милый не обедал... Господи, другой бы летал от счастья, но его от всего этого тошнит уже, тошнит!.. Кузнецов опустил голову на руки, надавил пальцами на усталые, напряженно сомкнутые веки. Перед глазами поплыли разноцветные круги, в каждом из них кружилась в дьявольском танце буква или цифра. Сначала он следил за ними - А, 10, 3, 5, Р - потом убрал руки и снова уставился в экран монитора. Как дошло до того, что бездушная машина стала ему интереснее красивой женщины, разделяющей с ним кров? Каждый раз, когда жена заходит в комнату, он испытывает лишь раздражение от того, что его снова отрывают от компьютера. У некоторых его друзей то же самое, но они общаются через интернет, болтают, знакомятся, ищут нечто лучшее. А он? Нет, ему нужны только его программы: лишь преодолевая трудности, творя и побеждая, он чувствует себя самим собой. Ей никогда не понять. Никому не понять. Постылый мир. Бесцветный город. Унылый двор. Дурацкая квартира. Не надо звать меня во все это, оставьте меня в покое! Я не хочу сейчас кофе!! Нет, я не болен! Да, я не голоден. Не знаю, захочу ли. Не знаю, что будет потом. Иди, пожалуйста, ну иди отсюда. В воцарившейся тишине Кузнецов вновь погрузился в свои расчеты... - Мишка! Ми-и-ша!! Плечи Кузнецова слегка напряглись. -Миша!! Выходи!!! Кузнецов медленно отодвинулся от монитора и прислушался. - Ми-и-и-ша!!! Кузнецов подъехал на стуле к окну и отодвинул занавеску. Внизу стояли два мизерных человечка с мячом и, задрав головы, ждали ответа сверху. Даже с седьмого этажа было видно, насколько они пыльные и чумазые, эти обладатели чистых пронзительных голосов. - Ми-шка-а!! Но Мишка все не отвечал, а Кузнецов, положив руки на подоконник, а голову на руки, прикрыл глаза и слушал. Слушал, как выкрикивают его имя. Да, это было и его имя тоже, и так когда-то кричала мама, и кричали такие же мальчишки во дворе, но все это было очень давно. Очень, очень давно. - Миша... - Да? - Кузнецов обернулся. Жена застыла на пороге комнаты, немного удивленная тем, что муж не за компьютером. - Ты хочешь чего-нибудь?.. Я сейчас иду в магазин... Может, тебе купить чего-то... особенного? Тебе, наверно, все надоело? Кузнецов откатился от окна. - Нет, мне ничего не хочется. - Совсем? - Совсем, - он снова придвинулся к компьютеру. - А может... - Нет-нет, - пальцы ожесточенно застучали по клавишам, - понимаешь, совсем ничего. Жена опустила голову и вышла. - Мишка! - снова послышалось с улицы. - Ну чего? - донеслось вдруг откуда-то сверху. Кузнецов не смотрел больше в окно, но внимательно слушал. - Выходи давай, нам человека не хватает! - Чего?? - не расслышал голос. - Выходи!!! - вдвоем. - Я кушаю!! Сейчас доем и выйду! - Быстрей давай!! И снова тишина. - Аля!.. - вдруг позвал Кузнецов жену. - Что? - тут же появилась она. В одной руке сумка, другой застегивает босоножку. Светлая прядка выбилась из прически, падает на глаза. - Мне что-то захотелось, знаешь... мороженого, - немного смущенно сказал Кузнецов. Выпрямилась, откинула прядку. - Конечно. Я принесу тебе мороженого. Какого? Крем-брюле, шоколадного? - Белого. - Белого... Ладно, белого. Улыбнулась, ушла. Кузнецов некоторое время пытался работать, но потом остановился. Мысли его явно находились далеко. Вздохнув, он снова подкатился к окну и выглянул. Недалеко от дома на школьном дворе играли в футбол мальчишки. Кузнецов не знал, который из них Мишка, но выбрал себе одного в ярко-желтой футболке и стал следить за ним. Постепенно он увлекся игрой и стал болеть за команду, где играл желтый. Кузнецов чуть не сбил с подоконника горшок с цветком, когда его подопечные пропустили гол, и сам не замечал, что приговаривает «давай, давай» во время очередной атаки «своих». Под конец он был уверен, что желтенький паренек и есть Мишка, и когда игра была окончена, и тот радостно хлопал по спине своих товарищей, Кузнецов прыгал на своем стуле и был бы не прочь присоединиться к поздравлениям. Как раз в этот момент вернулась Аля. Ошарашенно смотрела она на мужа, который уплетал мороженое, и не поверила своим ушам, когда он, отставив пустую чашку, посмотрел на нее пристально и спросил: - Аля, а почему у нас нет детей? - Н-не знаю. - Ведь мы хотели когда-то ребенка, помнишь? - Да, но у нас что-то не получалось. - И я помню, ты ходила к врачу. - Врач сказал, что все в порядке, просто нужно время. - Время? Так ведь прошло уже много времени. - Да, но... - Что? - Но... мы так давно не пробовали, - совершенно смутившись, пробормотала жена. Кузнецов обхватил голову руками, потом сказал «господи», потом опустил руки и притянул к себе жену. - Я бы хотел, чтобы у нас был сын, - сказал Кузнецов и поцеловал ее в переносицу.
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Я сейчас умру. Совсем скоро. Я умру, потому, что меня убьют. И мне ничего не поможет, даже если я буду кричать, плакать, биться. Впрочем, биться я могу только о бедра стоящих рядом, таких же, как я, смиренно ждущих своей смерти. Мы - рыжие и кто-то там наверху решил, что нам не жить. Ну почему? Люди! Кто дал вам право решать, кому жить, а кому нет? Вы всегда делили всех на хороших и плохих, молодых и старых, по цвету кожи, по национальности, по генетике. Вот и сейчас - чем мы вам не угодили? Неужели история вас ничему не научила? Мои товарищи по несчастью молчат, внешне они спокойны и даже безразличны, но я ощущаю своей кожей влажность их тел, они потеют. Как бы они не изображали равнодушие, они боятся так же, как и я. О чем они думают? Не знаю. А вот я вижу перед глазами детство, раннее детство. Весенний ветерок треплет мамину прическу, а она что-то шепчет мне и моим братьям и сестрам. У нас большая семья. И самая лучшая мама на свете. От нее так приятно пахнет чем-то приторно - сладковатым, так, что кружится голова. Мы живем за городом недалеко от моря. Здесь так красиво, щебечут птицы, воздух свеж. От этого воздуха щеки у меня пухлые, круглые, румяные - это очень нравится маме. Я расту, я уже не маленький, моя кожа красиво загорает под жаркими солнечными лучами. Мама боится, что я получу ожог и прикрывает меня от полуденного солнца. Но мне оно нравится - такое яркое, теплое. Я, наоборот, стараюсь подставить лицо его лучам. Правда, потом хочется пить, и я с жадностью пью воду, которую приносит мама. Она улыбается и гордится своим сыном. Это мой мир, моя семья, моё счастье.
А потом пришла она. Та девушка. Она пришла в самом начале сентября, когда ветер с моря теснил назад липкую духоту жары и щекотал лицо, ноздри, заставляя дышать глубже, и с каждым вдохом ощущать, что на пороге осень. Девушка была смуглокожа и темноволоса, и изящна, как египетская статуэтка. Она остановилась прямо напротив меня и посмотрела пристально. Она протянула свои длинные, тонкие пальцы к моей щеке и легко провела по ней, улыбаясь каким-то своим тайным мыслям. И я пропал. Я был готов упасть к ее ногам. Разорвать ногтями свою кожу, вытащить душу и опустить прямо в ладонь девушки. Моя душа... Раньше я часто размышлял, какая она моя душа? Такая же, как и у моих братьев и сестер, или нет? Я закрывал глаза и видел ее - маленький, светящийся шарик, идеальная сфера, пульсирующая в воздухе. Крошечное, ослепительно яркое солнышко. Но девушке моя душа была не нужна. Девушка ушла молча, не сказав мне ни слова, а я был не в силах ее остановить. И тогда я стал ждать, что она придет снова. Я знал, что она вернется. Она действительно вернулась, но не одна. С ней пришла целая армия, грубых, потных, жестоких людей. Они оцепили все дороги, каждый дом, они кричали гортанно и смеялись. У них были обветренные, обожженные солнцем лица и каменные сердца. Они забрали меня, моих братьев и сестер, соседей - всех рыжих в округе. Они отбирали молодых, здоровых, красивых. Мама плакала, в отчаянии заламывая руки, согнувшись от горя до земли. Она цеплялась пальцами за их одежду, валялась у них в ногах, умоляя отпустить нас, или хотя бы забрать и её вместе со своими детьми. Но люди с каменными сердцами только смеялись, отпихивали её – мама им была не нужна. Те из нас, кто помладше кричали, плакали, но их никто не слушал. Мне даже показалось, что эти люди просто нас не слышат, вообще. Я не отводил глаз от мамы – я хотел запомнить её, пусть даже такой омертвевшей от горя, растрепанной, с дорожками слёз на щеках. Я чувствовал, что мы больше не увидимся никогда. Но я не плакал. Мужчины не плачут. Люди с каменными сердцами загнали нас в глухие, тесные клетки, пометили нас, как животных клеймом - номером, затолкали в грузовики и увезли в какое-то страшное место, которое пахло смертью. Нам никто ничего не объяснял, с нами даже не разговаривали. Это было похоже на дурной сон, и я все ждал, что вот- вот проснусь. Боже! Как ужасно это ожидание. Я не могу больше наблюдать, как они приходят и молча забирают нас туда, откуда уже никто не возвращается. Нас становится все меньше и меньше, а ничего не происходит, никто не вмешивается, как будто, так и надо.
Толчок... Какой-то невидимый механизм поднимает в воздух нашу клетку, и мы падаем, друг на друга, валимся со стонами и криками. Клетка накреняется, и мои соседи катятся по наклонной куда-то вниз. Я пытаюсь удержаться, хватаюсь за прутья клетки, но поток тел сметает меня, и я тоже качусь куда-то. Воронка, огромная воронка в конце спуска и я лечу туда. Нет! Не надо! Пожалуйста! Я еще так молод! Я хочу жить! Я лежу на спине в воронке, а сверху на меня надвигается пресс, огромный, блестящий. Это коне...
- Моше! Моше, где тебя черти носят! Работа встала совсем! - смуглая немолодая женщина нажала на кнопку и остановила механизм. - Моше! Давай быстро на склад и привези еще пять ящиков апельсинов из последней партии. Пресс зажужжал густым, низким басом и остановился. А в большой пластиковый контейнер для мусора упал оранжевый квадрат с рваными по диагонали краями - то, что минуту назад было спелым, сочным, крупным, первосортным апельсином. А как же иначе? Комбинат При - Мор выпускает лучший в стране апельсиновый сок.
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
От удара о воду надувная лодка раскрылась и наполнилась воздухом. Теперь, на ближайшие несколько часов, она была моим домом, моим миром, моей вселенной. На востоке из розовой дымки медленно, словно нехотя, выплывал из океана огненно- красный шар солнца. Ласковый ветерок приятно обдувал лицо, тихо плескалась вода о борт. После огненного ада, в который в считанные мгновенья превратился мой небольшой учебный самолет, мне казалось, что я попал в рай – бесконечная синь океана, белые барашки на волнах. Я зачерпнул горсть воды и медленно, по капле, вылил ее обратно, любуясь игрой веселых солнечных бликов. Хотелось кричать от переполнявшего меня восторга, я чувствовал себя Колумбом, плывущим навстречу неизведанным странам.
Когда эйфория от спасения немного приутихла, я решил обследовать свое временное жилище. Где-то здесь, под правой рукой, должен быть ящик с провиантом, - водой в консервных банках. Ящика не было. Ну что ж, это конечно неприятно, но не смертельно. Ведь меня скоро найдут. Перед тем, как катапультироваться, я успел дать сигнал SOS. Главное, не поддаваться панике. Я закрыл глаза и представил себя лежащим на пляже где-то в Мисхоре. Рядом – бронзовая от загара Олеся. Ветерок доносит запах шашлыков, где-то призывно кричит продавец шаурмы…
Пробуждение было ужасным. Открыв глаза, я увидел слепящий раскаленный шар, стоящий прямо над головой. Кожа на лице и не прикрытых одеждой частях тела горела огнем. Руки покрывали ужасные пузыри. От нестерпимой жажды язык распух, грозя перекрыть дыхание. Перегнувшись над бортом, я зачерпнул воды и сполоснул лицо, смочил пересохшие губы. Жар стал еще более нестерпимым. Веки, казалось, были сожжены и не скрывали от воспаленных глаз адскую сковородку солнца. Огненные лучи били прямо в мозг, и эти удары пульсирующей болью отдавались во всем теле.
Сколько же прошло времени? Часа три-четыре? Меня найдут, обязательно найдут. Уже ищут. Не могут не искать! До боли в ушах я вслушивался в звуки океана, пытаясь различить шум мотора, но кроме монотонного плеска волн ничего не слышал. Я перевернулся, подставив солнцу затылок. Огненный монстр мгновенно атаковал не закрытую воротником полоску шеи, уши. Я натянул на голову рубашку, но жар не уменьшился. Я пытался заснуть, но сон не шел – был просто мокрый от соленого пота омут, в котором то и дело всплывали обрывки мыслей. На базе уже, наверное знают, что я пропал… Сколько времени надо, чтобы долететь сюда?.. А вдруг мой сигнал о помощи никто не услышал…Куда делся чертов ящик с водой…Сколько человек может прожить без воды?... Три дня… Это на Земле… А в аду?...Олеся… Я увидел ее глаза, такие близкие и родные. Я так любил веселых чертиков, живущих в них. Но сейчас чертиков не было. В глазах Олеси столько печали, что я невольно вынырнул из водоворота мыслей и снова оказался в резиновой лодке посреди океана. Солнце уже клонилось к закату. Шар медленно падал в пурпурно-лиловые облака. Я был бесконечно рад прощанию с ним, солнцем, медленно убивавшим меня, я не хотел, чтобы оно уходило – в темноте шансы быть обнаруженным становились ничтожно малыми.
Темнота упала внезапно, словно занавес в театральной пьесе. Огромный черный бархатный занавес, в котором вспыхнули звезды. Петля Ориона. Бетельгейзе…Беллятрикс… Бесконечно далекие, бесконечно прекрасные… Я летел к ним сквозь ночь, сквозь космос, сквозь вселенную … Жуткий холод сковал мое тело. Я очнулся от стука собственных зубов. Мокрая одежда не защищала от холода, каждая клетка жаждала хоть немного тепла. Тепло, горящий камин, потрескивающие сосновые поленья, запах смолы. Олеся… Бесенята в глазах танцуют веселый танец…Самба?... Румба?... «Нет , - говорит девушка, - это танго», - она обхватывает меня за шею, прижимается всем телом и я ощущаю бушующий в ее крови огонь. Огонь разливается по всему телу. «Олеся, - шепчу я, - Олеся!...» А она вдруг исчезает, я не вижу ее, только голос, печальный, тихий голос. «Виктор, - говорит она, -Виктор, иди сюда»
И вдруг я вижу свет… Белый, какой-то неживой… Я знаю, где-то там Олеся, она зовет меня. И я иду по тонкой, словно лезвие кинжала, нити. Каждый шаг безумной болью отдается во всем теле, но я иду. «Виктор!» - голос все ближе, я пытаюсь что-то сказать, но пересохший язык мешает, из сомкнутых губ вырывается что-то похожее на шипение. Свет все ближе и ближе. Я уже вижу, что это квадрат. Квадрат, светящийся неестественно белым светом. Он приближается, я уже могу различить на нем полоски. Это трубки… Я вижу ангела в белой одежде… Черты его лица расплываются… - Я умер? – наконец удается выдавить из сожженных губ - Теперь уже нет, - отвечает ангел. Я чувствую, что он улыбается. Я смотрю на белый квадрат и вдруг понимаю – да это же просто светильник. Квадратный люминесцентный светильник с четырьмя трубками-лампами. Я поворачиваю голову и вижу Олесю. Это не мираж, не бред… - Олеся, - голос похож на скрежет напильника по ржавому металлическому листу. Она вскакивает со стула и падает на колени возле моей кровати. - Витя! Витечка! Ты жив! - Как ты… - говорить очень трудно - Меня привезли на вертолете, ты не говори, лежи… Доктор сказал, ничего страшного… Пневмония, ожоги…Скоро тебя выпишут… - Ну не очень скоро, - говорит белый ангел, оказавшийся врачом, - но выпишем. Он втыкает мне в предплечье иглу, я ощущаю, как лечу куда-то далеко… - Витя, мы поедем в отпуск, - доносится до меня голос Олеси - Только не к морю…- шепчу я откуда-то сверху, - только не к морю…
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
По первой миниатюре. Очень неплохо. Все очевидно. Подача интересна.
Пустыней, которую кроме снега и льда наполнял холод.
Наверное: Мурашки ВДРУГ СЛЕТЕЛИ со спины И рассыпались вокруг чёрными жемчужинами. Раскатываясь, или даже растекаясь вокруг маленькими шариками, выстраиваясь в замысловатые, словно арабская вязь, узоры, превращаясь в буквы и слова.
По второй миниатюре. Последний абзац образен. А вообще путешествие из «кругов в квадраты» в этом рассказе натянуто банальными рассуждениями о повторяемости циклов бытия. Лексика заумновата, скучна.
Если так грубо сравнить её с Луна-парком. – как это - «ТАК ГРУБО?»
Карусель-то
Сначала детский сад - первый круг…
в той, либо иной форме у всех примерно одинаковый расклад (у кого – всех и у кого расклад – надо уточнить) Вне строк - потьма
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Миниатюра любопытна. Только вот вектор видоизменения разглядеть не удалось. Да есть некие ассоциации – все эти чашки, круги от надавливания на глаза, квадратизм окон и надсмысл одной геометричности, перетекающей в другую - оптимистичную. Но так неявно как-то... Круг все-таки не переходит в квадрат. Или готовы доказать обратное?
Интернет – с прописной
ищут нечто лучшее – что именно? Вне строк - потьма
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Наша память – очень своеобразный архив. Хранит все, но свободного доступа к собственным «файлам» нет даже у тех, кто не страдает склерозом. Для каждого нужен свой пароль, а то и не один. Мудрое устройство, не позволяющее захлебнуться в прошлом. Его укрывает столько слоев невесомой ваты… Я давно не ищу взглядом окна на шестом этаже дома, что через дорогу. Даже номер телефона забылся. Вру. Просто я точно знаю, что никогда больше не наберу твой номер, и это знание уже не причиняет боли. Но стоит услышать Пинк Флойд, а конкретно – «Shine on, you crazy diamond», я оказываюсь на кухне, освещенной лишь настольной лампой. Пинк Флойд и еще - запах карри отбрасывают меня на восемнадцать лет назад. Персональная машинка времени работает безотказно. Поздний вечер, почти ночь. Под коньяк и недавно купленную пластинку мы смотрим слайды. Горы, среди которых ты вырос, а я - никогда не увижу вживую: Тянь-Шань. Волнами накатывает музыка, низкие голоса звучат настойчиво и тоскливо, а на светлой стене сквозь сигаретный дым рисуются один за другим нездешние пейзажи. Съемка с вертолета на закате. То, что внизу, это не туман, - облака… Ледяное кружево у подножия пика Чапаева… Замерзший водопад, похожий на крылья бабочки… Пик Победы… Хан-Тенгри… Особенно Хан-Тенгри. Звучит заклинанием. Ветер срывает с его вершины снег, и сквозь этот узкий шлейф недобрым тусклым оком подсматривает за нами солнце. И в окно ломится ветер, затеявший бал для бездомных снежинок. За психоделик-роком его не слышно, только чуть колышутся неплотно задернутые занавески. Метели тоже хочется увидеть, что происходит в полутемной кухне. Меняются кадры на стене, а ты раз за разом возвращаешь иглу проигрывателя к началу песни. На свободном табурете лежит обложка диска: человек, стоящий к зрителю спиной, весь увешан лампочками. Тень твоего указательного пальца обводит мощную, почти идеальную пирамиду Хан-Тенгри, затем рисует маршрут по южному склону: от базы на леднике до острой вершины. - Пик Победы и Хан уже сделаны, - усмехаешься ты, мельком взглянув на меня. – А вот на Чапаева подняться не удалось. Лавины, знаешь ли. Нет, ни черта ты не знаешь и не понимаешь. Горы – наркотик. Настоящий, не смейся. Когда стоишь на вершине… Словами не объяснишь, попробуй представить. Панорама: весь мир под ногами. Осознание того, что ты дошел, одолел эту гору. Плюс - разреженный воздух и низкое давление. Все альпинисты – наркоманы. Ничего, вот поставлю тебя на горные лыжи, хоть что-то поймешь. - Лучше на водные. - Молчи, женщина. – И целуешь ладонь, щекоча усами. Кто бы еще мог безнаказанно мне такое сказать? Только один любитель карри. Наркоман, заплативший за кайф жутким варикозом и ненадолго застрявший в Москве, будто в чужом времени… «Crazy diamond» - длинная, но не бесконечная композиция. А жаль. Я давно уже старше тебя. Лавины…
Редактировал: nocrime, 27.02.2008 в 10:58 Не плюй в колодец: вылетит - не поймаешь
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Стала ловить себя на мысли, что вновь хочется давно забытых ощущений полета во сне. Манит прикосновение к тайне. Тянет окунуться в волшебную зависимость от нереальной реальности. Раньше это удавалось легко, стоило только коснуться головой подушки и смежить веки. А теперь… Быт заел, некогда расслабиться даже ночью. Однако воспоминания счастливых минут, проведенных во сне и одновременно в других мирах, настойчиво стучатся снова и снова… А! Была, не была – вспомню молодость, тряхну стариной. Навыки-то остались. Как говорил мой учитель-парапсихолог: «Было бы умение с хотением, а желаемое придумаем». Открыла окно, потушила свет, опустилась на ковер в позе Лотоса спиной на север. Закрыла глаза. Для начала решила потренироваться, делая посылы энергии внутрь себя - просто для очистки организма от шлаков. Воображаемый теплый шар бледно-оранжевого цвета медленно начал свой спиралеобразный путь против часовой стрелки по руке от ладони к плечу. Получилось. Я окончательно расслабилась, пробормотала вслух охранную мантру, сделала запрос… И снова получилось - оказывается, Космос меня еще помнит. Канал связи для выхода в информативное поле Земли был свободен. Это ли не Чудо?.. Знакомая голограмма сформировалась сама собой, интуитивно выпорхнув белоснежной птицей с нижней полки памяти. Можно?.. Да… Итак, я начала шаг за шагом погружение в прошлое. */*/* Сырость подвального помещения, запах гнили, свежей крови, пота, нечистот совсем не ощущаются на фоне боли… Все тело – одна сплошная рана… Но больше всего досталось рукам. Главный изверг приказал в первый день допроса: «Радистке конечности изувечить, в первую очередь лишить профессионального орудия труда». Младшие по чину садисты уж постарались… Что только немцы не делали: и жгли раскаленным железом, и иглы вводили под ногти, и ломали сами ногти, четыре клейма поставили на каждой руке, с внутренней стороны, чтобы больнее было, чтобы заставить говорить… Гестаповцев раздражало, злило молчание. Парадокс: чем дольше пытка, чем изощреннее садизм, тем больше сил и воли. И даже сейчас, когда к правой руке снова приближается горячий прут, душа не реагирует – равнодушие и апатия… И только боль, боль, боль… Но и она стала не более, чем обыкновенным ощущением… */*/* Запах горелого мяса и хохот… Я не успеваю выйти из ретроспекции должным образом. Одной ногой - там, в прошлом, другой – здесь, в настоящей жизни. «Зависание… Некорректное завершение программы», - сказал бы любой современный сисадмин про подобное. Девчонки заливаются от смеха. - Ты так стонала во сне. - Меня пытали. - А что с рукой? На ней пузырь вздулся… - ??? Ожог… - Батареи у нас в общаге этой зимой раскалены, как никогда… - Обычное явление – ведь на улице плюс пять… */*/* Вот и хорошо. Да просто здорово, что сознание окунуло меня не в счастливые эпизоды прошлой жизни, как обычно, а наконец-то предоставило возможность освободиться от назойливого сна. Теперь именно это неприятное воспоминание больше никогда не вернется. Причина найдена. Все. Произвожу регулировку всех чакр, подпитываюсь внешней энергией, прогоняю ее сверху вниз и закручиваю у основания конусов. Привет. Я вернулась. Я снова с вами.
Редактировал: IRIHA, 28.02.2008 в 16:43 в чьи-то объятья можно попасть случайно застрять на века
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
