Родился 8 сентября 1974 года в городе Челябинске в семье горного инженера. Стихи начал писать рано, лет с четырнадцати. В 1997 году закончил Горный Институт и поступил в аспирантуру Института Геофизики Уральского Отделения Академии Наук. В 2000 году стал младшим научным сотрудником; опубликовал 18 работ по строению земной коры и сейсмичности Урала и России. Всего им написано более 1300 стихотворений. Первые серьезные публикации - в журналах "Урал", "Звезда", "Знамя", альманахах "Urbi" и "Арион". Также печатался в Московских и Екатеринбургских газетах и журналах. Некоторое время был литературным сотрудником журнала "Урал", вел рубрику "Актуальная поэзия с Борисом Рыжим " в газете "Книжный клуб". Участвовал в международном фестивале поэтов в Голландии, стал лауреатом премий "Антибукер" и "Северная Пальмира". Стихи Бориса переведены на английский, голландский, итальянский, немецкий языки. Покончил жизнь самоубийством 7 мая 2001 года.
Книги стихов: Любовь. СПб, “Пушкинский фонд”, 2000; И все такое… СПб, “Пушкинский фонд”, 2000. Посмертно выпущены книги: На холодном ветру. СПб, “Пушкинский фонд”, 2001 (послесловие С.Гандлевского), "Оправдание жизни". У-Фактория, 2004, "Типа песня". Эксмо, 2006.
* * *
Ничего не надо, даже счастья быть любимым, не надо даже тёплого участья, яблони в окне. Ни печали женской, ни печали, горечи, стыда. Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали больше никогда. Не вели бухого до кровати. Вот моя строка: без меня отчаливайте, хватит — небо, облака! Жалуйтесь, читайте и жалейте, греясь у огня, вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте. Только без меня. Ничего действительно не надо, что ни назови: ни чужого яблоневого сада, ни чужой любви, что тебя поддерживает нежно, уронить боясь. Лучше страшно, лучше безнадежно, лучше рылом в грязь.
* * *
Погадай мне, цыганка, на медный грош, растолкуй, отчего умру. Отвечает цыганка, мол, ты умрешь, не живут такие в миру.
Станет сын чужим и чужой жена, отвернутся друзья-враги. Что убьет тебя, молодой? Вина. Но вину свою береги.
Перед кем вина? Перед тем, что жив. И смеется, глядит в глаза. И звучит с базара блатной мотив, проясняются небеса.
* * *
Когда менты мне репу расшибут, лишив меня и разума и чести за хмель, за матерок, за то, что тут ЗДЕСЬ САТЬ НЕЛЬЗЯ МОЛЧАТЬ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ. Тогда, наверно, вырвется вовне, потянется по сумрачным кварталам былое или снившееся мне — затейливым и тихим карнавалом. Наташа. Саша. Лёша. Алексей. Пьеро, сложивший лодочкой ладони. Шарманщик в окруженьи голубей. Русалки. Гномы. Ангелы и кони. Училки. Подхалимы. Подлецы. Два прапорщика из военкомата. Киношные смешные мертвецы, исчадье пластилинового ада. Денис Давыдов. Батюшков смешной. Некрасов желчный. Вяземский усталый. Весталка, что склонялась надо мной, и фея, что мой дом оберегала. И проч., и проч., и проч., и проч., и проч. Я сам не знаю то, что знает память. Идите к чёрту, удаляйтесь в ночь. От силы две строфы могу добавить. Три женщины. Три школьницы. Одна с косичками, другая в платье строгом, закрашена у третьей седина. За всех троих отвечу перед Богом. Мы умерли. Озвучит сей предмет музыкою, что мной была любима, за три рубля запроданный кларнет безвестного Синявина Вадима.
* * *
Я тебе привезу из Голландии Legо, мы возьмем и построим из Legо дворец. Можно годы вернуть, возвратить человека и любовь, да чего там, еще не конец. Я ушел навсегда, но вернусь однозначно - мы поедем с тобой к золотым берегам. Или снимем на лето обычную дачу - там посмотрим, прикинем по нашим деньгам. Станем жить и лениться до самого снега. Ну, а если не выйдет у нас ничего - я пришлю тебе, сын, из Голландии Legо, ты возьмешь и построишь дворец из него.
* * *
Ордена и аксельбанты в красном бархате лежат, и бухие музыканты в трубы мятые трубят. В трубы мятые трубили, отставного хоронили адмирала на заре, все рыдали во дворе. И на похороны эти местный даун, дурень Петя, восхищённый и немой, любовался сам не свой. Он поднёс ладонь к виску. Он кривил улыбкой губы. Он смотрел на эти трубы, слушал эту музыкУ. А когда он умер тоже, не играло ни хрена, тишина, помилуй, Боже, плохо, если тишина. Кабы был постарше я, забашлял бы девкам в морге, прикупил бы в Военторге я военного шмотья. Заплатил бы, попросил бы, занял бы, уговорил бы, с музоном бы решил бы, Петю, бля, похоронил.
Кино
Вдруг вспомнятся восьмидесятые с толпою у кинотеатра «Заря», ребята волосатые и оттепель в начале марта.
В стране чугун изрядно плавится и проектируются танки. Житуха-жизнь плывёт и нравится, приходят девочки на танцы.
Привозят джинсы из америки и продают за ползарплаты определившиеся в скверике интеллигентные ребята.
А на балконе комсомолочка стоит, немножечко помята, она летала, как Дюймовочка, всю ночь в объятьях депутата.
Но всё равно кино кончается, и всё кончается на свете: толпа уходит, и валяется сын человеческий в буфете.
Элегия
Благодарю за каждую дождинку. Неотразимой музыке былого подстукивать на пишущей машинке — она пройдёт, начнётся снова. Она начнётся снова, я начну стучать по чёрным клавишам в надежде, что вот чуть-чуть, и будет всё, как прежде, что, чёрт возьми, я прошлое верну. Пусть даже так: меня не будет в нём, в том прошлом, только чтоб без остановки лил дождь, и на трамвайной остановке сама Любовь стояла под дождём в коротком платье летнем, без зонта, скрестив надменно ручки на груди, со скорлупкою от семечки у рта. 12 строчек Рыжего Бориса, забывшего на три минуты зло себе и окружающим во благо. «Olympia» — машинка, «KYM» — бумага Такой-то год, такое-то число.
* * *
Отмотай-ка жизнь мою назад и ещё назад: вот иду я пьяный через сад, осень, листопад. Вот иду я: девушка с веслом слева, а с ядром справа, время встало и стоит, а листва летит. Все аттракционы на замке, никого вокруг, только слышен где-то вдалеке репродуктор, друг. Что поёт он, чёрт его поймёт, что и пел всегда: что любовь пройдёт, и жизнь пройдёт, пролетят года. Я сюда глубоким стариком некогда вернусь, погляжу на небо, а потом по листве пройдусь. Что любовь пройдёт, и жизнь пройдёт, вяло подпою, ни о ком не вспомню, старый чёрт, бездны на краю.
* * *
Похоронная музыка на холодном ветру. Прижимается муза ко мне: я тоже умру.
Духовые, ударные в плане вечного сна. О мои безударные "о", ударные "а".
Отрешенность водителя, землекопа возня. Не хотите, хотите ли, и меня, и меня
до отверстия в глобусе повезут на убой в этом желтом автобусе с полосой голубой.
* * *
Не надо ничего, оставьте стол и дом и осенью, того, рябину за окном. Не надо ни хрена — рябину у окна оставьте, ну и на столе стакан вина. Не надо ни .ера, помимо сигарет, и чтоб включал с утра Вертинского сосед. Пускай о розах, бля, он мямлит из стены — я прост, как три рубля, вы лучше, вы сложны. Но право, стол и дом, рябину, боль в плече, и память о былом, и вообще, вобще.
Великолепно. Спасибо огромное, Антон, за обзор творчества прекрасного поэта! Рождается замечательная традиция. Давайте будем знакомиться с удивительными авторами и их произведениями. Может быть когда-то напишут и о нас.)))))
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Сергей, мы специально решили каждого автора размещать в отдельной теме, чтобы можно было в эту же тему, со временем, добавить еще стихи. Много материала только в печатных изданиях, причем, вышедших очень маленькими тиражами.
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Прочитала с болью в сердце...Почему же столь трагичная судьба у поэтов?.. Спасибо вам за то, что познакомили нас с замечательным поэтом, нашим современником! С уважением, Ольга Рубанова
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Еще там есть песни, но вроде не все выложено на скачку. В смысле, песни на стихи Бориса Рыжего. Будем надеяться, когда-нибудь появится. Слышала на концертах - здорово!!!
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
* * * Как только про мгновения весны кино начнется, опустеет двор, ему приснятся сказочные сны, умнейшие, хоть узок кругозор.
Спи, спи, покуда трескается лед, пока скрипят качели на ветру. И ветер поднимает и несет вчерашнюю газету по двору.
И мальчик на скамейке, одинок, сидит себе, лохматый ротозей, за пустотой следит, и невдомек чумазому себя причислить к ней.
Горнист
* * * Когда бутылку подношу к губам, чтоб чисто выпить, похмелиться чисто, я становлюсь похожим на горниста из гипса, что стояли тут и там по разным пионерским лагерям, где по ночам — рассказы про садистов, куренье, чтенье «Графов Монте-Кристов»... Куда теперь девать весь этот хлам, всё это детство с муками и кровью из носу, чёрт-те знает чьё лицо с надломленною бровью, вонзённое в перила лезвиё, всё это обделённое любовью, всё это одиночество моё?
* * * Ничего не надо, даже счастья быть любимым, не надо даже тёплого участья, яблони в окне. Ни печали женской, ни печали, горечи, стыда. Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали больше никогда. Не вели бухого до кровати. Вот моя строка: без меня отчаливайте, хватит — небо, облака! Жалуйтесь, читайте и жалейте, греясь у огня, вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте. Только без меня. Ничего действительно не надо, что ни назови: ни чужого яблоневого сада, ни чужой любви, что тебя поддерживает нежно, уронить боясь. Лучше страшно, лучше безнадежно, лучше рылом в грязь.
* * * Не во гневе, а так, между прочим наблюдавший средь белого дня, когда в ватниках трое рабочих подмолотами били меня. И тогда не исполнивший в сквере, где искал я забвенья в вине, чтобы эти милиционеры стали не наяву, а во сне. Это ладно, всё это детали, одного не прощу тебе, ты, блин, молчал, когда девки бросали и когда умирали цветы. Не мешающий спиться, разбиться, с голым торсом спуститься во мрак, подвернувшийся под руку птица, не хранитель мой ангел, а так. Наблюдаешь за мною с сомненьем, ходишь рядом, урчишь у плеча, клюв повесив, по лужам осенним одинокие крылья влача.
* * * А.П. Сидорову, наркологу
Синий свет в коридоре больничном, лунный свет за больничным окном. Надо думать о самом обычном, надо думать о самом простом. Третьи сутки ломает цыгана, просто нечем цыгану помочь. Воду ржавую хлещешь из крана, и не спится, и бродишь всю ночь коридором больничным при свете синем-синем, глядишь за окно. Как же мало ты прожил на свете, неужели тебе всё равно? (Дочитаю печальную книгу, что забыта другим впопыхах. И действительно музыку Грига на вставных наиграю зубах.) Да, плевать, но бывает порою... Всё равно, но порой, иногда я глаза на минуту закрою, и открою потом, и тогда, обхвативши руками коленки, размышляю о смерти всерьёз, тупо пялясь в больничную стенку с нарисованной рощей берёз.
* * * Я по листьям сухим не бродил с сыном за руку, за облаками, обретая покой, не следил, не аллеями шёл, а дворами. Только в песнях страдал и любил. И права, вероятно, Ирина — чьи-то книги читал, много пил и не видел неделями сына. Так какого же чёрта даны мне неведомой щедрой рукою с облаками летящими сны, с детским смехом, с опавшей листвою.
* * * Осыпаются алые клёны, полыхают вдали небеса, солнцем розовым залиты склоны — это я открываю глаза. Где и с кем, и когда это было, только это не я сочинил: ты меня никогда не любила, это я тебя очень любил. Парк осенний стоит одиноко, и к разлуке и к смерти готов. Это что-то задолго до Блока, это мог сочинить Огарёв. Это в той допотопной манере, когда люди сгорали дотла. Что написано, по крайней мере в первых строчках, припомни без зла. Не гляди на меня виновато, я сейчас докурю и усну — полусгнившую изгородь ада по-мальчишески перемахну.[size=4][/size]
Редактировал: Virna, 29.09.2008 в 18:28
Редактировал: Virna, 29.09.2008 в 18:33
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
