|
|
http://www.arion.ru/mcontent.php?year=2001&number=14&idx=78
Григорий ДАНСКОЙ
Сонеты Петра Андронаки
1
Привет, Мары! Туркмения, привет!
Под матюги и лязганье гитары
нас кинули, как ящик стеклотары.
Вагон ушел. И начался сонет.
...Еще Марыв мы называем Мавры.
Еще полно в карманах сигарет.
Мы путаем минет и минарет.
Для нас туркмены, турки и татары -
один большой китайский винегрет.
Мы не сечем, кто молодой, кто старый.
Нам кажется, что нас вобще тут нет.
Нам снится сон - воскресный уик-энд,
прогулка за город, экзотика, отары...
Сон кончится, как только включат свет.
2
О, туркестанской ночи монолит,
над головой бездонный ужас ямы,
внезапно распахнувшейся, когда мы
с товарищем пошли отлить.
Апофеоз беспочвенности. Хамы
в душе, душары привзывом, - полит
был нами щедро газик замполита
у стен казармы.
Мы возвращались, как к себе домой,
о гимнастерку пальцы вытирая.
Пошли ракеты: первая, вторая...
И в небе, словно в яме выгребной,
мы отразились к низу головой,
как дембельнувшиеся временно из рая.
3
Туркмения - прекрасная страна,
страна верблюдов, солнца, хлорофилла,
в ней не хватает только крокодилов,
а так всего, пожалуй, до хрена.
Туркмения - волшебная страна.
Где конница когда-то проходила
красноармейская, проходит взвод дебилов.
И я в нем рядовой. Мне грош цена.
Вот девочка, худая, как игла,
рукою машет мне из-за угла
(не дай Господь, ее увидят если...).
А я не различим. Я рядовой
на лестнице армейской, на одной
из многочисленных твоих, о Боже, лестниц.
4
Учения. Наряды. Полигоны...
В фамилии ефрейтора - апостроф,
что делает его подобьем монстра
в глазах солдат и офицеров батальона.
Он слышал посторонние ионы
во вкусе спирта, БТР был остров,
в чьих недрах ощущаешь крайне остро
себя как тень пропавшего Ионы
в пучине Туркестана. Так что Ноя
завидна участь...
Но зовет иное:
наряды, КПП, ученья.
Сержант с простой фамилией Козлов
вновь обрекает его тело на мученья
для постиженья жизненных основ.
5
Январь. Война. Америка - Ирак.
Америка ведет с приличным счетом.
В защите "иракчан" зияет брак,
и Штаты атакуют их ворота.
Я был Ираку искренний кунак.
Я мысленно с иракским был народом.
Я вынимал свой ядерный кулак,
тем самым выражая общий вотум...
Я зря так выражался... Замполит
сказал свое решающее слово.
И я один, как прежде, - не убит,
но раненый в наряде по столовой...
Лежу в пустыне. Мною брошен щит.
Все сказано. Звезда не говорит...
6
Предпочитаю говорить не с теми,
кто парково-хозяйственных работ
уже не знает, кого дембель ждет;
не с теми, кто скоблит в сортире стены,
очко и пол; тем более не с теми,
кто закосил, забил на службу болт,
кто на гражданке наших девочек ебет;
не с теми, кто в госпиталях; не с теми,
кто жив...
А с теми, кто уже не при делах
на этом свете... Им впаял Аллах
досрочный дембель, их нашли в ауле,
вернее, за аулом, в арыке.
Двоих. Кишки повывернуты пулей.
От части в двух шагах. От мамы вдалеке.
7
О, Господи, я счастлив был в стране,
где нам хватало хлеба и водяры,
где, Господи, с тобой наедине
какие мы вели тогда базары
о доблести, о подвигах. И мне
хватало истины, утопленной в говне.
Так посмотри на нас с тобой сейчас,
в х/б, в кирзе, воняющих, как падаль,
весь год под гильотину снегопада
подставиться мечтающих "в анфас".
Мы не беседуем, мы бьем друг другу фейс.
И я стал верить в то, что так и надо,
что родина - кусочек рафинада,
который иногда спасает нас...
8
...Загрунный выплюнул чибон: "Устали?!
А ну, упали, сука-блядь!" Дыша
как скот чумной, ползут душары.
Мы их уроем, если кто-то встанет.
Ползут душары, словно анаша.
Родства уже не чувствует с костями
душа Квадрата, Зюзи и Костяна -
одна на всех душарская душа.
Мы - черпаки. Мы в праве их учить
законам жизни, в праве их чморить,
земной свой путь пройдя до середины.
Никто не помнит, что нам девятнадцать лет.
И мы стоим, как волки: Батя, Зина,
Джулай, Кокос, Волчара, Харя, Дед.
9
О, Господи, я счастлив был с тобой,
пока ты был гроссмейстер и в ударе.
Ты зачморился, Господи. Герой -
не ты, ты не был им...
В Тартаре,
в аду, в запое, лежа с мостовой
в обнимку, я кричал потом: "Эй, парень,
когда тебя прогнали мы сквозь строй,
я был единственный, который не ударил..."
Но мне хотелось. Просто я, пацан,
чтобы ударить, оказался слабым.
Я плохо спрятал свой кулак в карман.
Зачем же я теперь кричу, как баба:
"Пусти меня на пиршество твое.
Я не такой, как все это жлобье".
10
Мне кажется, что я калейдоскоп.
Несу в себе расколотое бремя.
Московское стремительное время
меня вращает, словно барабан...
Передо мной опять Туркменистан,
и время снова отменяется на время.
И страшный Бог с архангелами всеми
наводит на меня рентгеноскоп.
Ну, кто, скажи, я - темень, камень, жижа?
Мне снится собственная смерть - я вижу
худое тело, сброшенное, как
солдатский ватник. И душа живая,
раскрытая, как рана ножевая,
над ним висит в раскосых облаках...
11
Я умер один раз. Мне было мало.
И я проснулся... От окна идет
холодный воздух. За окном метет.
Я сплю в шинели. Сверху одеяло.
Мне холодно... Сегодня ровно год,
как я в строю, не нажил погоняла,
сержантских лычек или прочих льгот,
вещей, авторитета, капитала...
Зовут кого-то. И как голос странен...
"Ах, Петр, Петр, - темная душа
твоя страшна, как ночи в Туркестане,
как шахта ядерная, как доктрина США..."
И голос то на цыпочки привстанет,
то в плач сорвется...
12
Двенадцать без пяти. Я взял шинель.
Дневальный спал. Я вышел из казармы.
Минуя плац, курилку, щит пожарный,
я двигался в кромешной тишине.
Ночное небо. Нет его страшней.
И каждый шаг тяжел, как труд ударный.
Граница части - как граница кармы.
И проволока жалит, как шрапнель...
...Я встал и вышел. Кто мне крикнет: "Стой!"?
Я никому не должен за постой.
Я рассчитался тем, что я здесь был.
Пусть от Байрам-Али до Кзыл-Арвата
пустыня примет нового солдата.
Благослови его, архангел Джабраил.
13
О, Господи, я был с Тобой на ты
в Теджене, Кзыл-Арвате, Небит-Даге.
Под Красноводском патрули (салаги!)
меня пытались повинтить, но Ты
был против них. Потом до темноты
по трассе на попутной колымаге
я трясся до Мургаба (на бумаге
не передать всей этой хреноты).
Потом я жрал траву и спал в низинах.
Потом мне подавали в магазинах
копейку, курево, кусок
лепешки, пресной, словно глина.
Потом я шел. Во рту скрипел песок.
И Бог являлся мне, как привкус никотина.
14
...Итак, Господь, она звалась Марала.
Тринадцать лет девчоночке, глаза -
две темных вишни, волосы не столь
черны, как у отца-чучмека, кожа
светлее, чем у девочек в ауле...
Я найден ею был в песках,
недалеко от их с отцом халупы.
Меня втащили в глиняный сарай
и положили на холодный пол.
Она не отходила от меня -
она бы не впустила Израила,
не то что отделение солдат...
А я все бредил, и в моем бреду
какой-то Лермонтов рассказывал мне сказки.
15
На третий день за мной пришел конвой.
Все кавалеры. Все уланы да гусары.
Все поголовно в пыльных шлемах комиссары.
И все склонились молча надо мной.
Потом один сказал: "Ну что, герой?
Последний бой, сучок, - он трудный самый.
Ты думал что? Отделаешься сальто
из нашей жизни грешной в мир иной?
Ты будешь вешаться еще..."
Но нет,
я не повесился. Я жив. Я есть в природе.
...Военно-полевой кабриолет
меня вез в часть. Душа была на взводе.
Я девять дней отсутствовал во взводе.
Привет, Мары! Туркмения, привет!
16
Когда мы умираем, гаснет свет
и блеклые, как водяные знаки,
проходят тени в медленном сиртаки,
и ты кричишь им что-то... Но в ответ:
"Привет, Мары! Туркмения, привет!"
И ты, любитель выпивки и драки,
хороший парень Петя Андронаки,
шагаешь по перрону им вослед.
Джулай, Кокос, Волчара, Харя, Дед
и тот, с фамилией... чудак-интеллигент -
все в сборе. Времени в обрез -
война, что начинается с перрона,
нас встретит там, где мы сойдем с небес,
как с поезда. Вернее, эшелона.
____________________________________
ПРИМЕЧАНИЯ
(Сведения из области "живого армейского словаря" ограничены личным опытом автора и, следовательно, местом и временем - Туркестанский ВО, начало 90-х)
Еще Марыв мы называем Мавры... - замечено: все новобранцы из числа не-азиатов первое время говорят не Марыв, а Мавры.
...кто молодой, кто старый... - фраза выражает не столько дезориентированность в физиономических особенностях тюркского населения, сколько дезориентацию в иерархии армейских призывов. Первое время новобранцу трудно разобраться, кто есть кто в части. Есть молодые, прослужившие полгода, есть черпаки, прослужившие год, и есть старики (деды), прослужившие полтора года. Чем скорее новичок разберется в ситуации - и в частности, кому и в чем он должен подчиняться, тем лучше для него.
Душары (ед.ч. - душара) - уничижительное название самого младшего призыва (см. ниже), так называемых духов. Очевидно, традиция называть младший призыв духами - эхо афганских событий.
Привзыв - в армии произносят исключительно с ударением на первом слоге, и солдаты, и офицеры. Это, видимо, как "довбыча" у шахтеров. При двухгодичном сроке службы в части сосуществуют четыре призыва: духи (душары, салаги, бойцы, сынки) - молодые ( иногда - чижи) - черпаки - деды (старые, старики, а с момента выхода приказа министра обороны об увольнении в запас - дембеля). Переход из одного статуса в другой "официально" совершается в день приказа о новом призыве и об увольнении в запас, а реально - когда в часть поступает партия новобранцев.
Чибон - окурок.
Черпак - солдат (сержант), отслуживший год (см. выше), - наиболее активное звено внутриармейского механизма. Если призыв, который ходит в черпаках, дружный, сильный, то часть имеет очень жесткую иерархическую структуру, основанную на принципах: "душары пашут, чижи летают, черпаки следят за ними, а дедушки готовятся к дембелю".
Чморить - унижать.
Зачмориться - опуститься, быть униженным. Не суметь отстоять свое право. Перейти в разряд чмо. Чмо, чмарь, чмошник - объект притеснений, "чморения".
Марала - в переводе с туркменского - "птица". Женское имя.
Ты будешь вешаться... - фразеологизм, весьма распространенный, - едва ли не первое, что обещается новобранцу относительно его жизненных перспектив.
Редактировал: antz, 23.02.2007 в 12:09
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
|
Регулярный посетитель
| Сообщений: 25 |   |
|
|
Из моего любимого:
Глеб Горбовский
* * *
В час есенинский и синий -
я повешусь
на осине...
Не Иуда,
не предатель, -
на осине,
в Ленинграде,
под окном у Комитета...
Что мне сделают
за это?!
9 июня 1968
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
Если я правильно все понял, то попытаюсь, скажем, вот это (Тань, если шота не так - выручай - новО и боягузливо както 
Дева Мария, The girl
http://termitnik.ru/poem/112337/
потому что на десять девчонок
ни хрена не хватает ребят
потому и не учит речевок
пионеров отважных отряд
вот стоят они все по линейке
на огромных напольных весах
украинки грузинки еврейки
в до поры белоснежных трусах
потому что на десять мальчишек
не хватает ни пуль ни гранат
дарит девочкам плюшевых мишек
конституции добрый гарант
я сполна заплатил все налоги
сплю спокойно теперь без помех
спит девчонка с медведем в берлоге
и впивается пальцами в мех
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
|
Регулярный посетитель
| Сообщений: 45 | |
|
|
"По следу твоей крови на снегу..."
как два охотника с тобой
крадёмся медленно по кругу
цепочки собственных следов
целуя, как следы друг друга
бросая друг на друга тень
от тени собственной скрываясь
через сырой туманный день
друг друга разглядеть пытаясь
чтоб выстрелить наверняка
уже довольно поражений
и на курке дрожит рука.
высоковольтных напряжений
не пережить. устали ждать
сидеть в засаде вместо бега
боясь кроваво запятнать
беспечность утреннего снега
живой фонтан пустить вразлёт
никто наверно не посмеет
когда один из нас уйдёт
тогда другой окаменеет
такая хрупкая игра
без правил, без побед, без толку
но приближается пора
уже не сказочного волка
и незатейливый сюжет
раскрашивая прихотливо
лисицы заметают след
на память смерть сменив игриво (c) MadSestra
http://madsestra.stih.ru/personal.php?login=MadSestra&act=rubric&id=3&stih_show=1&stih_id=35812#stih
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
* * *
Не верьте моим фотографиям.
Все фото на свете - ложь.
Да, я не выгляжу графом,
На бурлака непохож.
Но я не безликий мужчина.
Очень прошу вас учесть:
У меня, например, морщины,
Слава те господи, есть;
Тени - то мягче, то резче.
Впадина, угол, изгиб,-
А тут от немыслимой ретуши
В лице не видно ни зги.
Такой фальшивой открытки
Приятелю не пошлешь.
Но разве не так же в критике
Встречается фотоложь?
Годами не вижу счастья,
Как будто бы проклят роком!
А мне иногда ненароком
И правду сказать случается,
А я человек с теплынью.
Но критик,
на руку шибкий,
Ведет и ведет свою линию:
"Ошибки, ошибки, ошибки..."
В стихах я решаю темы
Не кистью, а мастихином,
В статьях же выгляжу схемой
Наперекор стихиям:
Глаза отливают гравием,
Промахов гул нестихаем...
Не верьте моим фотографиям:
Верьте моим стихам!
1953
Илья Сельвинский. Избранные произведения.
Библиотека поэта (Большая серия).
Ленинград: Советский писатель, 1972.
, ~ ~_
!/ .. = _ _ _ ~
._ ( ) """"" ( . ) ~~
. , ( """""""" ( . ~~~
.......(..............(
=====================
© Ослик Яшка
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
* * *
Не знаю, как кому, а мне
Для счастья нужно очень мало:
Чтоб ты приснилась мне во сне
И рук своих не отнимала,
Чтоб кучевые две гряды,
Рыча, валились в поединок
Или петлял среди травинок
Стакан серебряной воды.
Не знаю, как кому, а мне
Для счастья нужно очень много:
Чтобы у честности в стране
Была широкая дорога,
Чтоб вечной ценностью людской
Слыла душа, а не анкета,
И чтоб народ любил поэта
Не под критической клюкой.
Илья Сельвинский. Избранные произведения.
Библиотека поэта (Большая серия).
Ленинград: Советский писатель, 1972.
, ~ ~_
!/ .. = _ _ _ ~
._ ( ) """"" ( . ) ~~
. , ( """""""" ( . ~~~
.......(..............(
=====================
© Ослик Яшка
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
О ДРУЖБЕ
Когда море отбегает в час отлива.
Рыбы скачут, ничего не понимая...
Дыбом встанет их цветное оперенье,
И от ужаса меняется окраска;
А водою отражаемые звезды
Не удержатся на вогнутых откатах
И, ударившись о днище, почернеют.
В этот час зелено-пегого отлива
Я нашел
молодую
нерпу.
Попыталась уползти на ластах.
Обернулась. Лает хриповато.
Но глаза ее, по-детски золотые,
Умоляюще глядят на великана.
Я тихонечко протягиваю руку.
Не спуская гипнотического взгляда,
Нерпа стынет в неестественной позе...
Но не выдержала. Укусила.
Высосав чернеющую ранку,
Обмотав ее жгутом с узлами,
Наступил я нерпе на лапу
И по храпу ее ударил.
Заметалась в стороны зверуха,
Фыркнула, заныла, зачихала...
Больше уж она не кусалась.
Лишь глаза умоляюще глядели.
Я унес ее домой - и нерпа
Стала жить в эмалированной ванне.
Океанская вода ходила,
Огни зажигая по эмали,
А в голубизне ее горели
Два огня электрической нерпы.
По утрам, мохнатой простынкой
Обтерев серебристое тельце,
Я носил ее туда и обратно
Мимо почты, цирюльни и аптеки,
И, обняв меня ластом за шею,
Положивши голову на ворот,
Нерпа тихо дышала в ухо,
Точно больной ребенок.
Так мы с ней замечательно дружили,
Каждый день по улице гуляли.
Но прошло уже семеро суток,
А она
ничего
не ела.
Я бросал ей живую рыбу,
Радугой зажегшую ванну.
Рыба прыгала, играла, кувыркалась,
Но недвижно
огни
горели.
Тогда я понял, что нерпа
Жить у меня не будет:
Замечательные наши отношенья
На ее решимость не влияли.
И тогда я взял ее из ванны
И понес не на улицу, а к морю -
На ветру моя нерпа встрепенулась
И, как в первый день, укусила.
Я спустил ее с берега в воду.
В глубину ушла моя подруга,
И литое серебряное тело
В полумгле блеснуло торпедой.
Я стоял над широкой бухтой
И, волнуясь, считал секунды...
Далеко, далеко на солнце
Вспыхнула. И обернулась.
И исчезла. Больше не выйдет.
Я ее никогда не увижу.
И, поправив жалкую улыбку,
Я ушел решительным шагом.
Парикмахерская... Радио... Аптека...
Все-таки она обернулась.
Может быть, увидела на мысе
Черный силуэт человека?
Я мечтаю о пламенной дружбе,
Потрясающей, точно клятва,
Чтобы сердце свое, если нужно,
Разодрать пополам! На два!
Но идея дружбы проста ведь:
Как служить такому призванью,
Если мог я ей предоставить
Взамен океана - ванну?
Уплывай же, веселая рыба,
Из моих бесприютных комнат.
Оглянулась -
и на том спасибо.
Оглянулась - стало быть, помнит.
Но навек берегам не обрамить
Эту беглую смутную память:
Снова море стихию разбудит,
И она меня позабудет.
Но однажды нырнет со стаей
Под огни пароходного носа.
Обожжет ее боль золотая,
О моей теплоте взгрустнется...
Затоскует по моим песням,
Задохнется от слез щемящих -
Океан покажется тесным
И просторным эмалевый ящик.
1933
Илья Львович Сельвинский
Тексты печатаются по изданию:
И. Сельвинский
Собрание сочинений в шести томах.
издательство "Художественная литература" 1971-1974 гг.
, ~ ~_
!/ .. = _ _ _ ~
._ ( ) """"" ( . ) ~~
. , ( """""""" ( . ~~~
.......(..............(
=====================
© Ослик Яшка
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
 |
|
Дата: 18.06.2007 в 06:26
|
Добавил:
Сфинкс
|
|
|
|
|
|
Новичок
| Сообщений: 4 | |
|
|
http://www.zzverey.spb.ru/html/list.php?id=23&text=68
Константин Арбенин
***
Где воевал, браток? - На Третьем Римском.
Пугал врага несмелым животом.
Чем награждён? - Бетонным обелиском -
Одним на всех, с одним на всех крестом.
А чем был сыт? - Как испокон:
на завтрак водка и яйцо,
А на обед сухим пайком
ещё не вдовье письмецо.
На ужин - девять встречных грамм
Да на десерт аршин земли...
И вот несут к иным мирам
совсем иные корабли
меня...
Встречайте.
В каком полку служил? - В Троянском Конном.
Тянул ремни дубового коня.
Чему молился? - Только не иконам,
Другие боги берегли меня.
А чем был жив? - Да, как всегда,
жил-выживал своим умом.
А чем ещё? - Так, ерунда -
её заученным письмом,
Коротким отдыхом в тепле,
Последним проблеском в дали...
И вот несут к иной земле
совсем иные корабли
меня...
Встречайте.
А где взял языка? - Под Вавилоном.
Он брал меня, да, видно, он добрей.
А кем был предан? - Целым легионом
Своих же генералов и царей.
А чем был рад? - Да хоть бы тем,
что всё закончится само,
Что в гимнастёрке есть отдел,
где я храню её письмо,
И тем, что смерть не лезет зря,
А чётко ждёт команды "Пли!"...
И вот несут к иным царям
Совсем иные корабли
меня...
Встречайте.
Где похоронен? - Под Великою стеною,
В саду надгробий, в братских закромах.
Шрапнель горланит марши надо мною,
И машет шапкой новый мономах.
О чём жалел? - По мелочам:
о том, что вечность недолга,
О том, что ноет по ночам
душа сильнее, чем нога,
О том, что миру без войны
Не обойтись, как ни скули,
И что несут в чужие сны
совсем чужие корабли
меня...
Прощайте.
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
|
|
|
Дата: 18.06.2007 в 06:39
|
Добавил:
Сфинкс
|
|
|
|
|
|
Новичок
| Сообщений: 4 | |
|
|
Константин Арбенин
ДОВОЕННЫЙ БИЛЕТ
Нам война обещает, что долгою будет дорога,
Старит девичьи лица, коптит паровозные лбы.
Кто-то ходит под Богом, а кто-то уходит от Бога,
Но никто не уйдёт от всеобщей солдатской судьбы.
Я б военный билет променял на билет довоенный,
Выпил времени море и сушей вернулся б назад...
Но как гомон вокзальный сливается с гулом вселенной,
Так и я прирастаю к войне - у тебя на глазах.
Нас взрывная волна раскидала флажками по карте,
И не всем суждено уцелеть, дотянуть до погон.
Одному уготовано место во братском плацкарте,
А другому судьбой забронирован спальный вагон.
Я б военный билет променял бы на послевоенный,
Всё б отдал, что имею - сто грамм и солдатский паёк...
Но как личные судьбы впадают в поток поколенный,
В эту общую чашу вливается горе моё.
Все посмертно равны - патриоты и космополиты;
Дезертиров у времени нет, поезд мчит до конца.
По сосудам земли все мы массой единой разлиты,
Тащим к дырам планеты свои кровяные тельца.
Я б военный билет сдал обратно в дорожную кассу,
Обменял бы на память идущие в сердце бои...
Но солдат безымянный с пробитой звездою на каске
В незакрытых глазах прячет званье и имя мои.
2005
http://www.zzverey.spb.ru/html/list.php?id=23&text=377
Редактировал: Sphinks, 18.06.2007 в 05:41
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
|
|
|
Дата: 18.06.2007 в 06:45
|
Добавил:
Сфинкс
|
|
|
|
|
|
Новичок
| Сообщений: 4 | |
|
|
Константин Арбенин
ЛАМПОЧКА
Не всё ли равно, про кого говорить?
Заслуживает того каждый из живших
на земле.
И.Бунин "Сны Чанга".
Представь себе: он лампочка в уборной -
Общественной, не знавшей белизны.
Лишь мухи бьются тупо и упорно
В стекло его загаженной спины.
Над ним - неровным небом потолок.
Под ним - исподов сокровенный выгул.
И беспокойный провод, как вьюнок,
Ведёт к рубильнику с дилеммой ВКЛ и ВЫКЛ.
Мир перевёрнут, переломан цоколь,
И прошлое - невнятный полумрак,
И нету силы думать о высоком,
Но не светить ему нельзя никак.
Внутри него - каких-то сотня ватт,
За ним - сопротивленье ом так в двести.
Но ведь никто, заметь, не виноват
В так странно высвеченных времени и месте.
И где бы дух твой безмятежный не носило,
И кем бы ни был ты на том и этом свете,
Сейчас ты - лампочка, что светит в четверть силы
В забытом Богом привокзальном туалете.
Она была улыбкой на обложке
Красивого рекламного журнала.
Её всегда встречали по одёжке,
А большего она и не желала.
Но был лишен красивости финал,
И закатилось яркое светило -
Её до дыр засмотренный журнал
Осел в кабинке привокзального сортира.
Теперь гляди, как нестерпимо туго
Случайность натянула тетиву,
Когда они увидели друг друга -
Без всяких предисловий, наяву.
И искры пронеслись по проводам,
Детектор зафиксировал ошибку.
А он подумал: «Что же я отдам,
Чтоб осветить её погасшую улыбку?»
И кем бы ни были мы в настоящей жизни,
И что бы в будущей себе ни заказали,
Но в этот миг мы перестанем быть чужими
На переполненном разлуками вокзале.
А ты? Ты коротаешь ночь в вагоне,
Поёшь во сне неписаные песни,
И что тебе до двух чужих агоний,
Замешанных в рифмованные смеси?
Но гулкий взрыв уснувших оглушил -
Горит сарай на станции промозглой.
И, видишь, там две слипшихся души
Сигнальным пламенем летят к далёким звёздам...
Какие б токи сквозь тебя ни проходили,
И по каким бы ты ни мыкался дорогам,
Будь ты хоть оттиском, хоть лампочкой в сортире, -
Ты не забыт ни электричеством, ни Богом.
2005
http://www.zzverey.spb.ru/html/list.php?id=23&text=382
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
Нравится безумно...
ЮЛИЙ КИМ
- Волшебная сила искусства -
Пояснение:
Василий Васильевич Капнист --- комедиограф 18 века.
Василий Кириллыч Тредиаковский --- поэт 18 века.
Курносый царь --- Павел Первый.
Капнист пиесу накропал громадного размеру.
И вот он спит, в то время как царь-батюшка не спит:
Он ночь-полночь пришел в театр и требует премьеру.
Не знаем, кто его толкнул, история молчит.
Партер и ложи - пусто все, ни блеску, ни кипенья.
Актеры молятся тайком, вслух роли говоря.
Там где-то в смутной глубине маячит жуткой тенью
Курносый царь и с ним еще - кажись, фельдегеря.
Вот отмахали первый акт: все тихо как в могиле;
Но тянет, тянет холодком ОТТУДА (тьфу-тьфу-тьфу!).
"Играть второй!" - пришел приказ, и с Богом приступили,
В то время как фельдегерь: "Есть!" - и кинулся во тьму.
Василь Васильевич Капнист метался по перине.
Опять все тот же страшный сон, какой уж был в четверг:
Де он восходит на Олимп, но, подошед к вершине,
Василь Кириллыч цоп его за ногу - и низверг!
За ногу тряс его меж тем фельдегерь с предписаньем:
"Изъять немедля и в чем есть отправить за Урал!
И впредь и думать не посметь предерзностным мараньем
Бумагу нашу изводить, дабы хулы не клал!"
И не успел двух раз моргнуть наш, прямо скажем, Вася,
Как был в овчину облачен и в сани водворен.
Трясли ухабы, тряс мороз, а сам-то как он трясся!
В то время как уж третий акт давали пред царем.
Краснел курносый иль бледнел - впотьмах не видно было.
Фельдегерь: "Есть!" - и на коня, и у Торжка нагнал:
"Дабы сугубо наказать презренного зоила,
В железо руки заковать, дабы хулы не клал!"
"Но я не клал! - вскричал Капнист, точа скупые слезы, -
Я ж только выставил порок по правилам искусств!
Но я ж его и обличил - за что ж меня в железы?
А в пятом акте истоптал - за что ж меня в Иркутск?"
Меж тем кузнец его ковал с похмелья непроворно,
А тут еще один гонец летит во весь опор.
Василь Васильевич Капнист взглянул, вздохнул покорно...
И рухнул русский Ювенал у золочёных шпор.
Текли часы.
Очнулся он, задумчивый и вялый.
Маленько веки разлепил и посмотрел в просвет:
"Что, братец, там за городок? Уже Иркутск, пожалуй?"
"Пожалуй, барин, Петербург," - последовал ответ.
"Как Петербург?" - шепнул Капнист, лишаясь дара смысла.
"Вас, барин, велено вернуть до вашего двора.
А от мороза и воопче - медвежий полог прислан.
И велено просить и впредь не покладать пера."
Да! Испарился царский гнев уже в четвертом акте,
Где змей порока пойман был и не сумел уползть.
"Сие мерзавцу поделом," - царь молвил и в антракте
Послал гонца вернуть творца, обернутого в полсть.
Все ближе, ближе Петербург, и вот уже застава,
И в пятом акте царь вскричал: "Василий! Молодец!"
А на заставе ждет уже дворцовая подстава,
И только прах из-под копыт и махом во дворец.
Василь Васильич на паркет в чем был из полсти выпал,
А тут ему и водки штоф, и пряник - закусить.
"Уу, негодяй! - воскликнул царь и - золотом осыпал, -
Почто заставил ты меня столь много пережить?"
Во как было в прежни годы,
Когда не было свободы.
Редактировал: Romann, 21.07.2007 в 22:19
Редактировал: Romann, 21.07.2007 в 22:25
Редактировал: Romann, 21.07.2007 в 22:30
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
Не удержался
http://www.poesis.ru/poeti-poezia/kostuk/verses.htm
Леонид КОСТЮКОВ
Командировка
Перед нашим окном дом стоит невпопад, а за ним, что важнее всего, каждый вечер горит и алеет закат – я ни разу не видел его. Мне отсюда доступна небес полоса между домом и краем окна – я могу наблюдать, напрягая глаза, как синеет и гаснет она. Отражённым и косвенным миром богат, восстанавливая естество, я хотел бы, однако, увидеть закат без фантазий, как видит его полусонный шофёр на изгибе шоссе или путник над тусклой рекой. Но сегодня я узкой был рад полосе, и была она синей такой, что глубокой и влажной казалась она, что вложил бы неверный персты в эту синюю щель между краем окна и помянутым домом. Черты я его, признаюсь, различал не вполне. Вечерами квадраты горят, образуя неверный узор на стене, днём – один грязно-серый квадрат. И подумать, что в нём тоже люди живут, на окно моё мельком глядят, на работу уходят, с работы идут, суп из курицы чинно едят... Отчего-то сегодня привычный уклад, на который я сам не роптал, отражённый и втиснутый в каждый квадрат, мне представился беден и мал. И мне стала ясна Ходасевича боль, отражённая в каждом стекле, как на множество дублей разбитая роль, как покойник на белом столе. И не знаю, куда увести меня мог этих мыслей нерадостных ряд, но внезапно мне в спину ударил звонок и меня тряханул, как разряд.
Мой коллега по службе, разносчик беды, недовольство своё затая, сообщил мне, что я поощрён за труды и направлен в глухие края – в малый город уездный, в тот самый, в какой я и рвался – составить эссе, элегически стоя над тусклой рекой иль бредя по изгибу шоссе. И добавил, что сам предпочёл бы расстрел, но однако же едет со мной, и чтоб я через час на вокзал подоспел с документом и щёткой зубной. Я собрал чемодан через десять минут. До вокзала идти полчаса. Свет проверил и газ, обернулся к окну – там горела и жгла полоса. Синий цвет её был как истома и стон, как веками вертящийся вал, словно синий прозрачный на синем густом... и не сразу я взгляд оторвал.
Я оставил себе про запас пять минут и отправился бодро назад, потому что решил чёртов дом обогнуть и увидеть багровый закат. Но за ним дом за домом в неправильный ряд, словно мысли в ночные часы, заслоняли не только искомый закат, но и синий разбег полосы. И тогда я спокойно пошёл на вокзал, но глазами искал высоты, и в прорехах меж крыш находили глаза ярко-синих небес лоскуты.
Через сорок минут мы сидели в купе, наш попутчик мурыжил кроссворд. Он спросил, может знаем поэта на п и французский загадочный порт. Что-то Пушкин не лезет, он тихо сказал, он сказал озабоченно так, что я вспомнил Марсель, а коллега достал колбасу и сказал Пастернак. И кругами потом колбасу нарезал на помятом газетном листе, пропустив, как за шторами дрогнул вокзал, побежали огни в темноте. И изнанка Москвы в бледном свете дурном то мелькала, то тихо плыла – между ночью и вечером, явью и сном, как изнанка Уфы иль Орла. Околдованный ритмом железных дорог, переброшенный в детство своё, я смотрел, как в чаю умирал сахарок, как попутчики стелят бельё. А когда я лежал и лениво следил, как пейзаж то нырял, то взлетал, белый-белый огонь мне лицо осветил, встречный свистнул и загрохотал. Мёртвых фабрик скелеты, село за селом, пруд, блеснувший как будто свинцом, напрягая глаза, я ловил за стеклом, вместе с собственным бледным лицом. А потом всё исчезло, и только экран осциллографа тускло горел, а на нём кто-то дальний огнями играл и украдкой в глаза мне смотрел.
Так лежал я без сна то ли час, то ли ночь, а потом то ли спал, то ли нет, от заката экспресс увозил меня прочь, прямиком на грядущий рассвет. Обессиленный долгой неясной борьбой, прикрывал я ладонью глаза, и тогда сквозь стрекочущий свет голубой ярко-синяя шла полоса. Неподвижно я мчался в слепящих лучах, духота набухала в виске, просыпался я сызнова и изучал перфорацию на потолке.
А внизу наш попутчик тихонько скулил, и болталась его голова. Он вчера с грустной гордостью нам говорил, что почти уже выбил средства, а потом машинально жевал колбасу на неблизком обратном пути, чтоб в родимое СМУ, то ли главк, то ли СУ в срок доставить вот это почти. Удивительной командировки финал я сейчас наблюдал с высоты, и в чертах его с лёгким смятеньем узнал своего предприятья черты. Дело в том, что я всё это знал наперёд, до акцентов и до запятых: как коллега, ворча, объектив наведёт – вековечить красу нищеты, как запнётся асфальт и начнутся грунты, как пельмени в райпо завезут, а потом, к сентябрю, пожелтеют листы, а потом их снега занесут. А потом ноздреватым, гнилым, голубым станет снег, узловатой водой, влажным воздухом, ветром апрельским больным, растворённой в эфире бедой. И мне деньги платили за то, что сюжет находил я у всех на виду, а в орнаменте самых банальных примет различал и мечту и беду. Но мне вовсе не надо за тысячи лье в наутилусе этом трястись, наблюдать с верхней полки в казённом белье сквозь окошко вселенскую слизь, потому что – опять и опять повторю – эту бедность, и прелесть, и грусть, как листы к сентябрю, как метель к ноябрю, знаю я наперёд, наизусть.
Там трамваи как в детстве, как едешь с отцом, треугольный пакет молока, в небесах – облака с человечьим лицом, с человечьим лицом облака. Опрокинутым лесом древесных корней щеголяет обрыв над рекой – назови это родиной, только не смей лёгкий прах потревожить ногой. И какую пластинку над ним ни крути, как ни морщись, покуда ты жив, никогда, никогда не припомнишь мотив, никогда не припомнишь мотив.
Так я думал впотьмах, а коллега мой спал – не стонал, не свистел, не храпел, а вчера-то гордился, губу поджимал, говорил – предпочёл бы расстрел. И я свесился, в морду ему заглянул, он лежал, просветлённый во сне, словно он понял всё, всех простил и заснул. Вид его не понравился мне. Я спустился – коллега лежал не дышал. Я на полку напротив присел, и попутчик, свернувшись, во сне заворчал, а потом захрапел, засвистел... Я сидел, и глядел, и усталость – не страх! – разворачивалась в глубине, и иконопись в вечно брюзжащих чертах прояснялась вдвойне и втройне. И не мог никому я хоть чем-то помочь, сообщить, умолчать, обмануть, и не я – машинист гнал экспресс через ночь, но и он бы не смог повернуть.
Аппарат зачехлённый висел на крючке, три стакана тряслись на столе, мёртвый свет голубой стрекотал в потолке, отражаясь, как нужно, в стекле. Растворялась час от часу тьма за окном, проявлялись глухие края, и бесцельно сквозь них мы летели втроём: тот живой, этот мёртвый и я.
За окном проступал серый призрачный ад, монотонный, как топот колёс, и берёзы с осинами мчались назад, как макеты осин и берёз. Ярко-розовой долькой у края земли был холодный ландшафт озарён, и дорога вилась в светло-серой пыли, а над ней – стая чёрных ворон.
А потом всё расплылось, и слиплись глаза, и возникла, иссиня-черна, в белых искорках звёздных – небес полоса между крышей и краем окна. Я тряхнул головой, чтоб вернуть вороньё и встречающий утро экспресс, но реальным осталось мерцанье её на поверхности век и небес.
Я проспал, опоздал, но не всё ли равно? – только пусть он останется жив, пусть он ест колбасу или смотрит в окно, мягкой замшею трёт объектив, едет дальше один, проклиная меня, обсуждает с соседом средства, только пусть он дотянет до места и дня, только... кругом пошла голова.
Я ведь помню: попутчик, печален и горд, утверждал, что согнул их в дугу, я могу ведь по клеточке вспомнить кроссворд... нет, наверно, почти что могу. А потом... может, так и выходят они из-под опытных рук мастеров: на обратном пути через ночи и дни из глухих параллельных миров...
Cын угрюмо берет за аккордом аккорд. Мелят время стенные часы. Мастер смотрит в пространство – и видит кроссворд сквозь стакан и ломоть колбасы. Снова почерк чужой по слогам разбирать, придавая значенья словам (ироничная дочь ироничную мать приглашает к раскрытым дверям). А назавтра редактор наденет очки, все проверит по несколько раз, усмехнется и скажет: «Ну вы и ловки! Как же это выходит у вас?» Ну а мастер упрётся глазами в паркет и редактору, словно врагу, на дежурный вопрос вновь ответит: «Секрет – а точнее сказать не могу».
Редактировал: antz, 22.07.2007 в 10:48
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
Алька Коростель (?... Во всяком случае, так написано в ее профайле...)
http://izubr.livejournal.com/
И ты идешь по городу, и за тобой летят бабочки.
Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать. Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять. В августе девять, семь на часах, небо легко и плоско, солнце оставило в волосах выцветшие полоски. Сонный обрывок в ладонь зажать, и упустить сквозь пальцы. Витька с десятого этажа снова зовет купаться. Надо спешить со всех ног и глаз - вдруг убегут, оставят. Витька закончил четвертый класс - то есть почти что старый. Шорты с футболкой - простой наряд, яблоко взять на полдник. Витька научит меня нырять, он обещал, я помню. К речке дорога исхожена, выжжена и привычна. Пыльные ноги похожи на мамины рукавички. Нынче такая у нас жара - листья совсем как тряпки. Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки. Витька - он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна. Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно. Вечер начнется, должно стемнеть. День до конца недели. Я поворачиваюсь к стене. Сто, девяносто девять.
Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен. Солнце облизывает конспект ласковыми глазами. Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета. В августе буду уже студент, нынче - ни то, ни это. Хлеб получерствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен. Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе. Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме. Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма. Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки, только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше. Просто сестренка светла лицом, я тяжелей и злее, мы забираемся на крыльцо и запускаем змея. Вроде они уезжают в ночь, я провожу на поезд. Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс. Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу. Пусть они прячутся, ну их всех, я их искать не стану.
Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье. Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле. Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите. Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите. Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет, теплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона, все друг при друге - и все одни, живы и непокорны. Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик, Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях. Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки. Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку. Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться. Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать...
Мама на фотке. Ключи в замке. Восемь часов до лета. Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах. Сонными лапами через сквер, и никуда не деться. Витька в Америке. Я в Москве. Речка в далеком детстве. Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу, я начинаю считать со ста, жизнь моя - с единицы. Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене. "Двадцать один", - бормочу сквозь сон. "Сорок", - смеется время. Сорок - и первая седина, сорок один - в больницу. Двадцать один - я живу одна, двадцать: глаза-бойницы, ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку, кто-нибудь ждет меня во дворе, кто-нибудь - на десятом. Десять - кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать. Надо спешить со всех ног и глаз. В августе будет девять. Восемь - на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне...
Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне.
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
|
Вера Полозкова
http://vero4ka.livejournal.com/tag/%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%85%D0%B8
Ближний бой
Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту. Целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту. Под рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча. Смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа.
Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача.
Полоса отчуждения ширится, как гангрена, и лижет ступни, остерегись. В каждом баре, где мы – орет через час сирена и пол похрустывает от гильз. Что ни фраза, то пулеметным речитативом, и что ни пауза, то болото или овраг. Разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым. Я ведь тебе не враг.
Теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, ты умел еще улыбаться и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли.
Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту.
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
 |
|
Модератор
| Сообщений: 2306 | |
|
|
Геннадий Каневский
Поломала жизнь, поломала, вот уже слегка надломила: она любит лётчика, мама, я опять пролетаю мимо - он крылами качает нежно, он заходит в пике над домом,столкновение неизбежно, всё, прощайте, привет знакомым.
Она любит лётчика, мэра, коммерсанта, майора МУРа, убедить её не сумела мировая литература, что у нас в инвалидной роте дух высокий, полёт нормальный - видно, зря мы бились на фронте революции сексуальной.
То есть в жизни иной, небесной, наглотавшись небесной дури, мы, конечно, взлетим над бездной, обнимая небесных гурий, из одной тарелки с богами потребляя нектар и манну, но сначала - вперёд ногами, а она всё с лётчиком, мама. Остаётся заняться делом: штурмом взять, изумить подкопом, и на бреющем, как Отелло, показать афедрон европам, и, срезая углы и крыши, лишний раз убедиться - боже - всё равно он летает выше, всё равно получает больше.
|
|
|
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться. |
|
|
