Сергей Маркович ГАНДЛЕВСКИЙ, поэт, прозаик, эссеист. Родился в Москве в 1952 году. Окончил филологический факультет Московского университета, русское отделение. Был участником литературной группы «Московское время» (вместе с А.Сопровским, А. Казинцевым, Б.Кенжеевым, А.Цветковым, Т.Полетаевой). Стихи выходили за границей в эмигрантских изданиях: “Континент”, “Русская мысль”, “Стрелец”, “22”, “Эхо”, “Бронзовый век”, публиковались в российских изданиях: альманахах (“Личное дело”, “Зеркала”, “Граждане ночи”, “Понедельник”, “Молодая поэзия - 89”, “Личное дело № 2” и др.), толстых журналах (“Новый мир”, “Юность”, “Знамя”, “Октябрь”, “Дружба народов”, «Звезда», “Театр” и др.)
Книги: «Рассказ” (1989 г.), “Московский рабочий”, Москва; “Праздник” (1995 г.), “Пушкинский фонд”, Петербург. (премия “Независимой газеты” “Антибукер” как лучшая поэтическая книга года); “Поэтическая кухня” (1998 г.), “Пушкинский фонд”; “Конспект”,(1998 г.), “Пушкинский фонд” (премия “Северная Пальмира”); “Порядок слов” (2000), избранное (стихи, повесть “Трепанация черепа”, пьеса “Чтение”, эссе), У-Фактория, Екатеринбург;. “Двадцать девять стихотворений”, Артель “Напрасный труд”, Новосибирск, 2001; «<НРЗБ>», “Иностранка”, 2002 г. (премия журнала «Знамя» за произведение, «утверждающее либеральные ценности», был признан “Прозой года”, вошел в шорт-лист Букеровской премии за 2002 год, а также в 2003 году стал одним из трех лауреатов премии имени Аполлона Григорьева, присуждаемой Академией русской современной словесности, и был выдвинут на соискание Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства 2002 года); «Найти охотника» (стихотворения, рецензии, эссе), 2002 г., Пушкинский фонд, Санкт-Петербург; «A Kindred Orphanhood», poems by Sergey Gandlevsky translated from the Russian by Philip Metres, ZEPHYR PRESS, Brookline, MA, 2003; книга эссе «Странные сближения», Пушкинский фонд, Санкт-Петербург, 2004 г.
Стихи Гандлевского переведены на английский, французский, немецкий, итальянский, голландский, финский, польский, литовский и японский языки.
* * *
Самосуд неожиданной зрелости, Это зрелище средней руки Лишено общепризнанной прелести - Выйти на берег тихой реки, Рефлектируя в рифму. Молчание Речь мою караулит давно. Бархударов, Крючков и компания, Разве это нам свыше дано!
Есть обычай у русской поэзии С отвращением бить зеркала Или прятать кухонное лезвие В ящик письменного стола. Дядя в шляпе, испачканной голубем, Отразился в трофейном трюмо. Не мори меня творческим голодом, Так оно получилось само.
Было вроде кораблика, ялика, Воробья на пустом гамаке. Это облако? Нет, это яблоко. Это азбука в женской руке. Это азбучной нежности навыки, Скрип уключин по дачным прудам. Лижет ссадину, просится на руки - Я тебя никому не отдам!
Стало барщиной, ревностью, мукою, Расплескался по капле мотив. Всухомятку мычу и мяукаю, Пятернями башку обхватив. Для чего мне досталась в наследие Чья-то маска с двусмысленным ртом, Одноактовой жизни трагедия, Диалог резонера с шутом?
Для чего, моя музыка зыбкая, Объясни мне, когда я умру, Ты сидела с недоброй улыбкою На одном бесконечном пиру И морочила сонного отрока, Скатерть праздничную теребя? Это яблоко? Нет, это облако. И пощады не жду от тебя.
* * * А. Магарику
Что-нибудь о тюрьме и разлуке, Со слезою и пеной у рта. Кострома ли, Великие Луки - Но в застолье в чести Воркута. Это песни о том, как по справке Сын седым воротился домой. Пил у Нинки и плакал у Клавки - Ах ты, Господи Боже ты мой!
Наша станция, как на ладони. Шепелявит свое водосток. О разлуке поют на перроне. Хулиганов везут на восток. День-деньской колесят по отчизне Люди, хлеб, стратегический груз. Что-нибудь о загубленной жизни - У меня невзыскательный вкус.
Выйди осенью в чистое поле, Ветром родины лоб остуди. Жаркой розой глоток алкоголя Разворачивается в груди. Кружит ночь из семейства вороньих. Расстояния свищут в кулак. Для отечества нет посторонних, Нет, и все тут - и дышится так,
Будто пасмурным утром проснулся Загремели, баланду внесли, - От дурацких надежд отмахнулся, И в исподнем ведут, а вдали - Пруд, покрытый гусиною кожей, Семафор через силу горит, Сеет дождь, и небритый прохожий Сам с собой на ходу говорит.
ДРУЗЬЯМ-ПОЭТАМ
Подступал весенний вечер. Ветер исподволь крепчал. С ближней станции диспетчер В рупор грубое кричал. В лужах желтые ботинки Пачкал модный пешеход. В чистом небе, как чаинки, Вился птичий хоровод.
В этот славный вечер длинный, Праздник неба и земли, Вдоль по улице старинной Трое странные прошли. Первый двигался улиткой, Усом долог, ростом мал, Злобной заячьей улыбкой Небо кроткое пугал.
Рядом с первым неуклюже Нечто женское брело, Опрокидывалось в лужи, В кулаке башмак несло. Третий зверь, поросший мехом, Был неряшлив и сутул. Это он козлиным смехом Смуглый воздух полоснул.
Трех уродцев мучал насморк - Так и шмыгали втроем. Переругивались наспех, Каждый плакал о своем. Три поэта ждали смерти, Воду перчили тоской, За собой на длинной жерди Флаг тащили шутовской.
Боже! Я дышу неровно, Глядя в реки и ручьи, Я люблю беспрекословно Все творения Твои. Понимаю снег и иней, Но понять не хватит сил, Как Ты музыкою синей Этих троллей наделил!
* * *
Без устали вокруг больницы Бежит кирпичная стена. Худая скомканная птица Кружит под небом дотемна. За изгородью полотняной Белья, завесившего двор, Плутает женский гомон странный, Струится легкий разговор.
Под плеск невнятицы беспечной В недостопамятные дни Я ощутил толчок сердечный, Толчку подземному сродни. Потом я сделался поэтом, Проточным голосом - потом, Сойдясь московским ранним летом С бесцельным беличьим трудом. ..................................................... Возьмите все, но мне оставьте Спокойный ум, притихший дом, Фонарный контур на асфальте Да сизый тополь под окном. В конце концов, не для того ли Мы знаем творческую власть, Чтобы хлебнуть добра и боли - Отгоревать и не проклясть!
* * *
Что ж, зима. Белый улей распахнут. Тихим светом насыщена тьма. Спозаранок проснутся и ахнут, И помедлят и молвят: "Зима".
Выпьем чаю за наши писанья, За призвание весельчака. Рафинада всплывут очертанья. Так и тянет шепнуть: "До свиданья". Вечер долог, да жизнь коротка.
* * *
Это праздник. Розы в ванной. Шумно, дымно, негде сесть. Громогласный, долгожданный, Драгоценный. Ровно шесть. Вечер. Лето. Гости в сборе. Золотая молодежь Пьет и курит в коридоре. Смех, приветствия, галдеж.
Только-только из-за школьной Парты, вроде бы вчера, Окунулся я в застольный Гам с утра и до утра. Пела долгая пластинка. Балагурил балагур. Сетунь, Тушино, Стромынка – Хорошо, но чересчур.
Здесь, благодаренье Богу, Я полжизни оттрубил. Женщина сидит немного Справа. Я ее любил. Дело прошлое. Прогнозам Верил я в иные дни. Птицам, бабочкам, стрекозам Эта музыка сродни.
Если напрочь не опиться Водкой, шумом, табаком, Слушать музыку и птицу Можно выйти на балкон. Ночь моя! Вишневым светом Телефонный автомат Озарил сирень. Об этом Липы старые шумят.
Табаком пропахли розы, Их из Грузии везли. Обещали в полдень грозы, Грозы за полночь пришли. Ливень бьет напропалую, Дальше катится стремглав. Вымостили мостовую Зеркалами без оправ.
И светает. Воздух зябко Тронул занавесь. Ушла Эта женщина. Хозяйка Убирает со стола. Спит тихоня, спит проказник – Спать! С утра очередной Праздник. Всё на свете праздник – Красный, черный, голубой.
* * *
Вот наша улица, допустим, Орджоникидзержинского, Родня советским захолустьям, Но это все-таки Москва. Вдали топорщатся массивы Промышленности некрасивой - Каркасы, трубы, корпуса Настырно лезут в небеса. Как видишь, нет примет особых: Аптека, очередь, фонарь Под глазом бабы. Всюду гарь. Рабочие в пунцовых робах Дорогу много лет подряд Мостят, ломают, матерят.
Вот автор данного шедевра, Вдыхая липы и бензин, Четырнадцать порожних евро- бутылок тащит в магазин. Вот женщина немолодая, Хорошая, почти святая, Из детской лейки на цветы Побрызгала и с высоты Балкона смотрит на дорогу. На кухне булькает обед, В квартирах вспыхивает свет. Ее обманывали много Родня, любовники, мужья. Сегодня очередь моя.
Мы здесь росли и превратились В угрюмых дядь и глупых теть. Скучали, малость развратились - Вот наша улица, Господь. Здесь с окуджававской пластинкой, Староарбатскою грустинкой Годами прячут шиш в карман, Испепеляют, как древлян, Свои дурацкие надежды. С детьми играют в города - Чита, Сучан, Караганда. Ветшают лица и одежды. Бездельничают рыбаки У мертвой Яузы-реки.
Такая вот Йокнапатофа Доигрывает в спортлото Последний тур (а до потопа Рукой подать), гадает, кто Всему виною - Пушкин, что ли? Мы сдали на пять в этой школе Науку страха и стыда. Жизнь кончится - и навсегда Умолкнут брань и пересуды Под небом старого двора. Но знала чертова дыра Родство сиротства - мы отсюда. Так по родимому пятну Детей искали в старину.
* * *
Светало поздно. Одеяло Сползало на пол. Сизый свет Сквозь жалюзи мало-помалу Скользил с предмета на предмет. По мере шаткого скольженья, Раздваивая светотень, Луч бил наискосок в "Оленью Охоту". Трепетный олень Летел стремглав. Охотник пылкий Облокотился на приклад. Свет трогал тусклые бутылки И лиловатый виноград Вчерашней трапезы, колоду Игральных карт и кожуру Граната, в зеркале комода Чертил зигзаги. По двору Плыл пьяный запах - гнали чачу. Индюк барахтался в пыли. Пошли слоняться наудачу, Куда глаза глядят пошли. Вскарабкайся на холм соседний, Увидишь с этой высоты, Что ночью первый снег осенний Одел далекие хребты. На пасмурном булыжном пляже Откроешь пачку сигарет. Есть в этом мусорном пейзаже Какой-то тягостный секрет. Газета, сломанные грабли, Заржавленные якоря. Позеленели и озябли Косые волны октября. Наверняка по краю шири Вдоль горизонта серых вод Пройдет без четверти четыре Экскурсионный теплоход "Сухум-Батум" с заходом в Поти.
Он служит много лет подряд, И чайки в бреющем полете Над ним горланят и парят. Я плавал этим теплоходом. Он переполнен, даже трюм Битком набит курортным сбродом - Попойка, сутолока, шум. Там нарасхват плохое пиво, Диск "Бони М", духи "Кармен". На верхней палубе лениво Господствует нацмен-бармен. Он "чита-брита" напевает, Глаза блудливые косит, Он наливает, как играет, Над головой его висит Генералиссимус, а рядом В овальной рамке из фольги, Синея вышколенным взглядом, С немецкой розовой ноги Красавица капрон спускает. Поют и пьют на все лады, А за винтом, шипя, сверкает Живая изморозь воды. Сойди с двенадцати ступенек За багажом в похмельный трюм. Печали много, мало денег - В иллюминаторе Батум. На пристани, дыша сивухой, Поможет в поисках жилья Железнозубая старуха - Такою будет смерть моя...
Давай вставай, пошли без цели Сквозь ежевику пустыря. Озябли и позеленели Косые волны октября. Включали свет, темнело рано. Мой незадачливый стрелок Дремал над спинкою дивана, Олень летел, не чуя ног. Вот так и жить. Тянуть боржоми. Махнуть рукой на календарь.
Все в участи приемлю, кроме... Но это, как писали встарь, Предмет особого рассказа, Мне снится тихое село Неподалеку от Кавказа. Доселе в памяти светло.
* * *
Устроиться на автобазу И петь про черный пистолет. К старухе матери ни разу Не заглянуть за десять лет. Проездом из Газлей на юге С канистры кислого вина Одной подруге из Калуги Заделать сдуру пацана. В рыгаловке рагу по средам, Горох с треской по четвергам. Божиться другу за обедом Впаять завгару по рогам. Преодолеть попутный гребень Тридцатилетия. Чем свет, Возить "налево" лес и щебень И петь про черный пистолет. А не обломится халтура - Уснуть щекою на руле, Спросонья вспоминая хмуро Махаловку в Махачкале.
* * *
Е.Ф.Фадеевой
Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять. Отираясь от нечего делать в вокзальном народе, Жду своей электрички, поскольку намерен сажать То ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе. Снится мне, что мне снится, как еду по длинной стране Приспособить какую-то важную доску к сараю. Перспектива из снов - сон во сне, сон во сне, сон во сне. И курю в огороде на корточках, время теряю. И по скверной дороге иду восвояси с шести Узаконенных соток на жалобный крик электрички. Вот ведь спички забыл, а вернешься - не будет пути, И стучусь наобум, чтобы вынесли - как его - спички. И чужая старуха выходит на низкий порог, И моргает, и шамкает, будто она виновата, Что в округе ненастье и нету проезжих дорог, А в субботу в Покровском у клуба сцепились ребята, В том, что я ошиваюсь на свете дурак дураком На осеннем ветру с незажженной своей сигаретой, Будто только она виновата и в том, и в другом, И во всем остальном, и в несчастиях родины этой.
