Николай Макарович ОЛЕЙНИКОВ, поэт, писатель. Родился в станице Каменской, Донской области в 1898 году. Участвовал в гражданской войне, в 1920 году вступил в РКП(б). Начал писать с 1921 г. В 1925 году Олейников становится сотрудником редакции журнала «Новый Робинзон», впоследствии преобразованной в Детский отдел Госиздата, который возглавил С. Я. Маршак. Тогда же он познакомился с будущими обэриутами А. И. Введенским и Д. И. Хармсом. В 1926 выступает в детском альманахе «Советские ребята» в новом жанре публицистики для детей. В 1928 организует выпуск ленинградского журнала для детей «Ёж» («Ежемесячный Журнал»), сотрудниками которого, кроме Е. Л. Шварца и обэриутов, становятся К. И. Чуковский, С. Я. Маршак, М. М. Пришвин, И. Л. Андроников и другие писатели.
Николаем Олейниковым была создана сложная самобытная поэтика, за внешним примитивизмом которой крылась тонкая и подчас провокативная ирония относительно советского официоза и изысканная пародия не только на поэтов-графоманов, но и на таких авторов, как Пушкин или товарищ по ОБЭРИУ Заболоцкий.
При жизни Олейникова были напечатаны лишь три его «взрослых» стихотворения («Служение науке», «Муха» и «Хвала изобретателям»). Эта публикация была тотчас опознана как «враждебная вылазка» в статье Ан. Тарасенкова «Поэт и муха» («Литературная газета», 10 декабря 1934). После этого отпал вопрос о напечатании новых, даже самых безобидных созданий Олейникова — циклов «В картинной галерее» (1936) и «Вулкан и Венера» (1937).
3 июля 1937 Олейников был арестован, в том же месяце НКВД разгромило всю редакцию детской литературы. Уцелевшие сослуживцы отмежевались от «врага народа» Олейникова и его приспешников, «контрреволюционной вредительской шайки, сознательно взявшей курс на диверсию в детской литературе». Статья в стенгазете кончалась призывом: «Добить врага!»
Олейников был расстрелян 24 ноября 1937 в Ленинграде как «враг народа». Реабилитирован посмертно в 1957.
Из книги Петра Вайля «Стихи про меня»: «Лидия Жукова рассказывает, как Ираклий Андроников 3 июля 1937 года утром увидел на питерской улице Олейникова. «Он крикнул: «Коля, куда так рано?» И тут только заметил, что Олейников не один, что по бокам его два типа с винтовками... Николай Макарович оглянулся. Ухмыльнулся. И всё!»»
В стихах Олейников предстает не только непримиримым борцом с пресловутой мещанской пошлостью (Самуил Маршак написал о нём: «Берегись Николая Олейникова,/Чей девиз: никогда не жалей никого»), но и тонким лириком и философом. Одним словом – замечательным поэтом.
КАРАСЬ
Н. С. Болдыревой
Жареная рыбка, Дорогой карась, Где ж ваша улыбка, Что была вчерась?
Жареная рыба, Бедный мой карась, Вы ведь жить могли бы, Если бы не страсть.
Что же вас сгубило, Бросило сюда, Где не так уж мило, Где - сковорода?
Помню вас ребенком: Хохотали вы, Хохотали звонко Под волной Невы.
Карасихи-дамочки Обожали вас - Чешую, да ямочки, Да ваш рыбий глаз.
Бюстики у рыбок - Просто красота! Трудно без улыбок В те смотреть места.
Но однажды утром Встретилася вам В блеске перламутра Дивная мадам.
Дама та сманила Вас к себе в домок, Но у той у дамы Слабый был умок.
С кем имеет дело, Ах, не поняла, - Соблазнивши, смело С дому прогнала.
И решил несчастный Тотчас умереть. Ринулся он, страстный. Ринулся он в сеть.
Злые люди взяли Рыбку из сетей, На плиту послали Просто, без затей.
А ведь жизнь прекрасною Рисовалась вам. Вы считались страстными Попромежду дам...
Белая смородина, Черная беда! Не гулять карасику С милой никогда.
Не ходить карасику Теплою водой, Не смотреть на часики, Торопясь к другой.
Плавниками-перышками Он не шевельнет. Свою любу «корюшкою» Он не назовет.
Так шуми же, мутная Невская вода. Не поплыть карасику Больше никуда.
1927
ЛЮБОВЬ
Пищит диванчик Я с вами тут. У нас романчик, И вам капут.
Вы так боялись Любить меня, Сопротивлялись В теченье дня.
Я ваши губки Поцеловал, Я ваши юбки Пересчитал.
Их оказалось Всего одна Тут завязалась Меж нами страсть
Но стало скучно Мне через час, Собственноручно Прикрыл я вас
Мне надоело Вас обнимать, - Я начал смело Отодвигать
Вы отвернулись, Я замолчал, Вы встрепенулись, Я засыпал.
Потом под утро Смотрел на вас: Пропала пудра, Закрылся глаз.
Вздохнул я страстно И вас обнял, И вновь ужасно Диван дрожал.
Но это было Уж не любовь! Во мне бродила Лишь просто кровь.
Ушел походкой В сияньи дня. Смотрели кротко Вы на меня.
Вчера так крепко Я вас любил, Порвалась цепка, Я вас забыл.
Любовь такая Не для меня. Она святая Должна быть, да!
1927
ЗАВЕДУЮЩЕЙ СТОЛОМ СПРАВОК
Я твой! Ласкай меня, тигрица! Гори над нами страсти ореол! Но почему, скажи, с тобою мы не птицы? Тогда б у нас родился маленький орел.
1930
ХВАЛА ИЗОБРЕТАТЕЛЯМ
Хвала изобретателям, подумавшим о мелких и смешных приспособлениях: О щипчиках для сахара, о мундштуках для папирос,
Хвала тому, кто предложил печати ставить в удостоверениях, Кто к чайнику приделал крышечку и нос.
Кто соску первую построил из резины, Кто макароны выдумал и манную крупу, Кто научил людей болезни изгонять отваром из малины, Кто изготовил яд, несущий смерть клопу.
Хвала тому, кто первый начал называть котов и кошек человеческими именами, Кто дал жукам названия точильщиков, могильщиков и дровосеков, Кто ложки чайные украсил буквами и вензелями, Кто греков разделил на древних и на просто греков.
Бирюльки чудные, - идеи ваши - мне всего дороже! Они томят мой ум, прельщают взор... Хвала тому, кто сделал пуделя на льва похожим И кто придумал должность - контролер!
(1932)
СЛУЖЕНИЕ НАУКЕ
Я описал кузнечика, я описал пчелу, Я птиц изобразил в разрезах полагающихся, Но где мне силу взять, чтоб описать смолу Твоих волос, на голове располагающихся?
Увы, не та во мне уж сила, Которая девиц, как смерть, косила' И я не тот. Я перестал безумствовать и пламенеть, И прежняя в меня не лезет снедь.
Давно уж не ночуют утки В моем разрушенном желудке. И мне не дороги теперь любовные страданья - Меня влекут к себе основы мирозданья.
Я стал задумываться над пшеном, Зубные порошки меня волнуют, Я увеличиваю бабочку увеличительным стеклом - Строенье бабочки меня интересует.
Везде преследуют меня - и в учреждении и на бульваре - Заветные мечты о скипидаре. Мечты о спичках, мысли о клопах, О разных маленьких предметах,
Какие механизмы спрятаны в жуках, Какие силы действуют в конфетах.
Я понял, что такое рожки, Зачем грибы в рассол погружены, Какой имеют смысл телеги, беговые дрожки И почему в глазах коровы отражаются окошки, Хотя они ей вовсе не нужны.
Любовь пройдет. Обманет страсть. Но лишена обмана Волшебная структура таракана.
О, тараканьи растопыренные ножки, которых шесть! Они о чем-то говорят, они по воздуху каракулями пишут, Их очертания полны значенья тайного... Да, в таракане что-то есть, Когда он лапкой двигает и усиком колышет.
А где же дамочки, вы спросите, где милые подружки, Делившие со мною мой ночной досуг, Телосложением напоминавшие графинчики, кадушки, - Куда они девались вдруг?
Иных уж нет. А те далече. Сгорели все они, как свечи. А я горю иным огнем, другим желаньем - Ударничеством и соревнованьем!
Зовут меня на новые великие дела Лесной травы разнообразные тела.
В траве жуки проводят время в занимательной беседе. Спешит кузнечик на своем велосипеде.
Запутавшись в строении цветка, Бежит по венчику ничтожная мурашка. Бежит, бежит... Я вижу резвость эту, и меня берет тоска, Мне тяжко!
Я вспоминаю дни, когда я свежестью превосходил коня, И гложет тайный витамин меня И я молчу, сжимаю руки, Гляжу на травы не дыша... Но бьет тимпан! И над служителем науки Восходит солнце не спеша.
1932
НЕБЛАГОДАРНЫЙ ПАЙЩИК
Когда ему выдали сахар и мыло, Он стал домогаться селедок с крупой. ...Типичная пошлость царила В его голове небольшой.
1932
МУХА
Я муху безумно любил! Давно это было, друзья, Когда еще молод я был, Когда еще молод был я.
Бывало, возьмешь микроскоп, На муху направишь его - На щечки, на глазки, на лоб, Потом на себя самого.
И видишь, что я и она, Что мы дополняем друг друга, Что тоже в меня влюблена Моя дорогая подруга.
Кружилась она надо мной, Стучала и билась в стекло, Я с ней целовался порой, И время для нас незаметно текло.
Но годы прошли, и ко мне Болезни сошлися толпой - В коленках, ушах и спине Стреляют одна за другой.
И я уже больше не тот. И нет моей мухи давно. Она не жужжит, не поет, Она не стучится в окно.
Забытые чувства теснятся в груди, И сердце мне гложет змея, И нет ничего впереди... О муха! О птичка моя!
(1934)
ТАРАКАН
Таракан попался в стакан Достоевский
Таракан сидит в стакане. Ножку рыжую сосет. Он попался. Он в капкане И теперь он казни ждет.
Он печальными глазами На диван бросает взгляд, Где с ножами, с топорами Вивисекторы сидят.
У стола лекпом хлопочет, Инструменты протирая, И под нос себе бормочет Песню «Тройка удалая».
Трудно думать обезьяне, Мыслей нет - она поет. Таракан сидит в стакане, Ножку рыжую сосет.
Таракан к стеклу прижался И глядит, едва дыша... Он бы смерти не боялся, Если б знал, что есть душа.
Но наука доказала, Что душа не существует, Что печенка, кости, сало - Вот что душу образует.
Есть всего лишь сочлененья, А потом соединенья.
Против выводов науки Невозможно устоять Таракан, сжимая руки, Приготовился страдать.
Вот палач к нему подходит, И, ощупав ему грудь, Он под ребрами находит То, что следует проткнуть
И, проткнувши, на бок валит Таракана, как свинью Громко ржет и зубы скалит, Уподобленный коню.
И тогда к нему толпою Вивисекторы спешат Кто щипцами, кто рукою Таракана потрошат.
Сто четыре инструмента Рвут на части пациента От увечий и от ран Помирает таракан.
Он внезапно холодеет, Его веки не дрожат Тут опомнились злодеи И попятились назад.
Все в прошедшем - боль, невзгоды. Нету больше ничего. И подпочвенные воды Вытекают из него.
Там, в щели большого шкапа, Всеми кинутый, один, Сын лепечет: «Папа, папа!» Бедный сын!
Но отец его не слышит, Потому что он не дышит.
И стоит над ним лохматый Вивисектор удалой, Безобразный, волосатый, Со щипцами и пилой.
Ты, подлец, носящий брюки, Знай, что мертвый таракан - Это мученик науки, А не просто таракан.
Сторож грубою рукою Из окна его швырнет, И во двор вниз головою Наш голубчик упадет.
На затоптанной дорожке Возле самого крыльца Будет он, задравши ножки, Ждать печального конца.
Его косточки сухие Будет дождик поливать, Его глазки голубые Будет курица клевать.
(1934)
* * *
Жили в квартире Сорок четыре Сорок четыре Тщедушных чижа:
