Денис Геннадиевич НОВИКОВ, поэт. Родился в 1967 году в Москве. Учился в Литературном институте им. А.М.Горького. Был участником литературной группы «Альманах» (вместе с Д.Приговым, Л.Рубинштейном, С.Гандлевским, Т.Кибировым, М.Айзенбергом, В.Ковалем). Работал в журналах «Огонёк», «Стас», в «Новой газете». Некоторое время жил в Англии, вёл на радио «Свобода» рубрику «Писатель у микрофона». Печатался в журналах «Юность», «Огонек», «Октябрь», «Знамя», «Новый Мир», участвовал в литературном альманахе "Личное дело". Премия журнала «Арион» (1996). В последние годы жизни выпал из литературного круга, практически не печатался. Умер 31 декабря 2004 г. в израильском городе Беэр-Шева.
Книги стихов: «Условные знаки», М., «Молодая гвардия», 1992; «Окно в январе», Тенафлай, США: «Эрмитаж», 1995 (с послесловием И.Бродского); «Караоке», СПб, «Пушкинский Фонд», 1997; «Самопал», СПб, «Пушкинский Фонд», 1999, «Виза» – М.: «Воймега», 2007 (первое посмертное и наиболее полное собрание сочинений). Памяти Сергея Новикова
Все слова, что я знал, - я уже произнёс. Нечем крыть этот гроб-пуховик. А душа сколько раз уходила вразнос, столько раз возвращалась. Привык.
В общем, Царствие, брат, и Небесное, брат. Причастись необманной любви. Слышишь, вечную жизнь православный обряд обещает? - на слове лови.
Слышишь, вечную память пропел-посулил на три голоса хор в алтаре тем, кто ночь продержался за свой инсулин и смертельно устал на заре?
Потерпеть, до поры не накладывать рук, не смежать лиловеющих век - и широкие связи откроются вдруг, на Ваганьковском свой человек.
В твёрдый цент переводишь свой ломаный грош, а выходит - бессмысленный труд. Ведь могильщики тоже не звери, чего ж, понимают, по курсу берут.
Ты пришёл по весне и уходишь весной, ты в иных повстречаешь краях и со строчной отца, и Отца с прописной. Ты навеки застрял в сыновьях.
Вам не скучно втроём, и на гробе твоём, чтобы в грех не вводить нищету, обломаю гвоздики - известный приём. И нечётную розу зачту.
Ты помнишь квартиру…
Ты помнишь квартиру, по-нашему - флэт, где женщиной стала герла? Так вот, моя радость, теперь её нет, она умерла, умерла.
Она отошла к утюгам-челнокам, как в силу известных причин, фамильные метры отходят к рукам ворвавшихся в крепость мужчин.
Ты помнишь квартиру: прожектор луны, и мы, как в Босфоре, плывём, и мы уплываем из нашей страны навек, по-собачьи, вдвоём?
Ещё мы увидим всех турок земли… Ты помнишь ли ту простоту, с какой потеряли и вновь навели к приезду родных чистоту?
Когда-то мы были хозяева тут, но всё нам казалось не то: и май не любили за то, что он труд, и мир - уж не помню за что.
* * *
Это было только метро кольцо, это "о" сквозное польстит кольцу, это было близко твоё лицо к моему в темноте лицу.
Это был какой-то неровный стык. Это был какой-то дуги изгиб. Свет погас в вагоне - и я постиг - свет опять зажёгся - что я погиб.
Я погибель в щёку поцеловал, я хотел и в губы, но свет зажгли, как пересчитали по головам и одну пропащую не нашли.
И меня носило, что твой листок, насыпало полные горсти лет, я бросал картинно лета в поток, как окурки фирменных сигарет.
Я не знал всей правды, сто тысяч правд я слыхал, но что им до правды всей… И не видел Бога. Как космонавт. Только говорил с Ним. Как Моисей.
Нет на белом свете букета роз ничего прекрасней и нет пошлей. По другим подсчётам - родных берёз и сиротской влаги в глазах полей.
"Ты содержишь градус, но ты - духи" - утирает Правда рабочий рот. "Если пригодились твои стихи, не жалей, что как-то наоборот…"
* * *
Ну-ка взойди, пионерская зорька, старый любовник зовёт. И хорошенько меня опозорь-ка за пионерский залёт.
Выпили красного граммов по триста - и развезло, как котят. Но обрывается речь методиста. Что там за птицы летят?
Плыл, как во сне, над непьющей дружиной вдаль журавлиный ли клин, плыл, как понятие "сон", растяжимый, стан лебединый ли, блин…
Птицы летели, как весть неотсюда и не о красном вине. И методист Малофеев, иуда, бога почуял во мне.
* * *
Допрашивал юность, кричал, топотал, давленье оказывал я и даже калёным железом пытал, но юность молчала моя.
Но юность твердила легенду в бреду. Когда ж уводили её, она изловчилась слюной на ходу попасть в порожденье своё.
* * *
Пойдем дорогою короткой, я знаю тут короткий путь, за хлебом, куревом, за водкой. За киселем. За чем-нибудь.
Пойдем расскажем по дороге друг другу жизнь свою: когда о светлых ангелах подмоги, а то — о демонах стыда.
На карнавале окарина поет и гибнет, ча-ча-ча, не за понюшку кокаина и не за чарку первача.
Поет, прикованная цепью к легкозаносчивой мечте, горит расширенною степью в широкосуженном зрачке.
Пойдем, нас не было в природе. Какой по счету на дворе больного Ленина Володи сон в лабрадоровом ларе?
Темна во омуте водица. На Красной площади стена — земля по логике сновидца. И вся от времени темна.
Небо и поле, поле и небо. Редко когда озерцо или полоска несжатого хлеба и ветерка озорство. Поле, которого плуг не касался. Конь не валялся гнедой. Небо, которого я опасался и прикрывался тобой.
* * *
С полной жизнью налью стакан, приберу со стола к рукам, как живой, подойду к окну и такую вот речь толкну:
Десять лет проливных ночей, понадкусанных калачей, недоеденных бланманже: извиняюсь, но я уже. Я запомнил призывный жест, но не помню, какой проезд, переулок, тупик, проспект, шторы тонкие на просвет,
утро раннее, птичий грай. Ну, не рай. Но почти что рай.
Вот я выразил, что хотел. Десять лет своих просвистел. Набралось на один куплет. А подумаешь — десять лет. Замыкая порочный круг, я часами смотрю на крюк и ему говорю, крюку: “Ты чего? я еще в соку”. Небоскребам, мостам поклон. Вы сначала, а я потом. Я обломок страны, совок. Я в послании. Как плевок. Я был послан через плечо граду, миру, кому еще? Понимает моя твоя. Но поймет ли твоя моя? Как в лицо с тополей мело, как спалось мне малым-мало. Как назад десять лет тому — граду, миру, еще кому? — про себя сочинил стишок — и чужую тахту прожег.
* * * Г. И.
Все сложнее, а эхо все проще, проще, будто бы сойка поет, отвечает, выводит из рощи это эхо, а эхо не врет. Что нам жизни и смерти чужие? Не пора ли глаза утереть. Что — Россия? Мы сами большие. Нам самим предстоит умереть.
Здорово, Антон! Интересно и обидно, я никогда даже не слышал о таком поэте. Как мало мы вообще знаем... А люди уходят, гибнут таланты, так никогда и не востребованные страной, не уважающей и не понимающей своих детей...
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
Да, Алексей, обидно. Но зато мы помним и будем помнить. Я только что с презентации его последней книги "Виза", и на прощанье Олег Хлебников сказал: "Я прошу вас, сделайте всё, чтобы имя Дениса было знакомо не только узкому кругу читателей". Я надеюсь, что здесь, на портале, я сделал всё, чтобы этого замечательного поэта узнали и полюбили.
Для добавления сообщений Вы должны зарегистрироваться или авторизоваться.
